И все, кто стоял у штаба, повернули лица, прижали к вискам ладони.

Надвинулось, накрыло душной горячей тучей, громом гусениц и моторов. Колонна боевых машин, серая, как сами горы, с неразличимыми номерами на башнях, накатилась в лязге и встала. Из люков поднимались головы в танковых шлемах и касках, круглые, как валуны, мерцали чуть видными глазами. В середине колонны, прижавшись, вцепившись в сталь, сидели люди, слипшиеся с броней, серые, почти невидимые, как нашлепки грязи. Медленно зашевелились, вращая чалмами, стряхивая с одежд едкую слоистую пыль.

Из головной машины, выдавливая себя на усталых руках, поднялся офицер в каске. Замер на граненой броне, словно приходил в себя после вибрации, привыкая к неподвижной земле. Поправил на плече автомат, одернул пузырь маскхалата, такой пыльный, что не видно было камуфляжных пятен. Пошел к командиру, прижимая ладонь к виску. И пока подходил, Веретенов узнал в нем начальника штаба, того, молодцеватого, бравого, позировавшего перед объективом, крутившего маленькие золотистые усики. Он шел сейчас сутулый, с усилием передвигая ноги, прижимая к каске стиснутые грязные пальцы. Его лицо было толстым, одутловатым от пыли, засевшей в густой щетине, в складках лба, в углах запекшихся губ. На скуле темнела мокрая, залепленная пылью ссадина, а усы опустились концами вниз, словно из потрескавшейся глины.

Он подошел к командиру, не опуская ладонь, докладывал:

– … Боевая задача выполнена… Перехвачены два каравана с оружием, следовавшие в район Герата. Досмотрены четыре каравана, следовавшие от иранской границы. Дважды вступали в огневой контакт с противником… В районе ущелья Шивар преодолели минное поле. Захвачены пленные и двести семь единиц оружия, среди них зенитно-ракетные комплексы американского производства.

Стоял, чуть оскалясь, вдыхая воздух сквозь щели обветренных губ.

– Потери?

– Людских потерь и подрывов техники нет!

– Спасибо, Валентин Денисович! Спасибо! – Астахов шагнул и обнял начальника штаба, и видно было, как он радуется, как любит своего начштаба, как счастлив отсутствием потерь в батальоне. – Большое дело сделали, товарищ подполковник!

Солдаты вылезали из машин, разминали усталые тела. Пили воду, промывали глаза, слипшиеся от бессонницы, от пота, от постоянного наблюдения в прорези.

Пленные осторожно, подхватывая полы одежд, слезали с брони. Сбивались в кучу, испуганные, очумелые от тряски, от скорости, от направленных на них пулеметов и пушек. Водили по сторонам белками, робко оглаживали бороды, худые, изможденные, вырванные из гор и ущелий.

Солдаты, столпившиеся посмотреть на прибывших, принесли и поставили перед пленными два ведра воды. И те, пошептавшись, вытянулись в две зыбкие вереницы, подходили к ведрам, наклонялись, черпали воду, пили из пригоршней, роняя с пальцев капли. Осторожно протирали себе глаза, оглаживали влажными ладонями усы и бороды.

Веретенов смотрел на их робкие движения, на колыхание их одежд. На солдатские молодые румяные лица, в которых не было враждебности, а любопытство и сострадание. Сам испытывал мучительное к ним любопытство и сострадание, повторяя подвернувшиеся слова: «И милость к падшим призывал… И милость к падшим призывал…»

Молодой с красным лицом лейтенант, сняв каску, расстегнув китель, обнажив белую незагорелую грудь, горячо, торопливо рассказывал:

– Мы им говорим: «Стой! Отойди от верблюдов! Досмотр каравана!..» А они хвать за тюки! И у всех автоматы! И огонь! У меня вот здесь просвистело!.. Хорошо, водитель двинул вперед машину, заслонил броней! А то бы весь магазин – в меня!.. Вот тут вот просвистело!.. – Он показывал где-то над своим плечом, где в безвестном ущелье в двух днях пути от сих мест брызнули пули, пощадив, не задели его.