— А Анжела? — не своим голосом спросил я.

Девочка всхлипнула, уронила голову и пошла прочь — куда она шла? зачем? где ее дом теперь? — один из ментов на мой вопрос — что это было, Ф1, РГД-5? — пожал плечами: что-то вроде того, рвануло классно, тут собирались проститутки, наверное, произошел обычный разбор полетов из-за места под солнцем, точнее, — он смачно хохотнул — под луной, одну из этих шлюх разнесло на мелкие куски, и вот что странно, когда они, менты, примчались сюда, она была уже, разумеется, мертва — вся, за исключением глаз, глаза были открыты и казались живыми.

— Да-да, — сказал я, — живыми, — и вдруг поразительно отчетливо вспомнил Анжелины предсмертные глаза.

Я похоронил ее в самом дорогом гробу и, прежде чем закрыть крышку, положил в домовину кассету с фильмом «Красотка», где Джулия Робертс играла уличную проститутку, а Ричард Гир очаровательного миллиардера и где у них, разумеется, — у проститутки и миллиардера — все в конце концов сладилось.

Спустя недели две я вспомнил, что так и не вернул Бэмби две сотни, которые она мне ссудила когда-то в приемной нашего офиса. Ни телефона ее, ни адреса у меня под рукой не оказалось, поэтому, купив пару ящиков дорогого пива «Гиннес» (не пивной завод, как обещал, но все-таки…), я поехал в сумасшедший дом, где и застал Бэмби в крохотной мастерской за просмотром очередной порции этюдов. И опять — как и в тот раз, когда я наведался сюда впервые, — меня поразила вопиющая реалистичность этих работ. И опять Бэмби предложила мне оставаться — пожить, отдохнуть, а она тем временем научит меня рисовать пастелью и, возможно, даже — акварелью. Я сказал, что, наверное, это было бы здорово, но у меня слишком много работы, и ей все не видно конца, да и вообще наше с ней пребывание в желтых стенах выглядело бы слишком затрепанной метафорой.

— Чего? — зычно протянула Бэмби, поглаживая темный пушок над верхней губой, — Метафорой?

— Ну в том смысле, что психушка надежно оберегает в своих стенах нормальных людей, тогда как все остальные, те, кто живет себе поживает вне этих стен, определенно и в клинической форме — чокнутые.

— М-да, — сумрачно покивала Бэмби. — В этом что-то есть. Надо что-то менять. Надоело… — Она обвела тусклым взглядом мастерскую и сказала: — Поехали, Паша, ко мне, напьемся напоследок, я с понедельника встаю в сухой док и начинаю принимать какую-то отраву для похудания, ага, от Ирвин Нэйчуралз, шесть в одном, или как там эта хренота называется? — словом, скоро буду, как Лариса Долина.

Я сказал: да, поехали напьемся, но только с одним условием, чтоб ты по окончании курса походила на Долину только чисто внешне! — и Бэмби тут же вскинулась: что ты имеешь в виду? — а я сказал: говорят, когда она была нормальной теткой в нормальном теле, то пела не попсу, а хороший джаз.

Когда еще через неделю, после непонятных проволочек и утрясок каких-то идиотских нестыковок в договоре о покупке «харлея», я получил его, наконец, мы с Васильком с утра пораньше покатили в гости к Майку. Ворота логова были распахнуты, а из гаражного ангара доносился неясный гул. Выключив двигатель, я на руках закатил мотоцикл во двор, заглянул в ангар и застал там знакомую компанию сидящей вокруг груды обломков, в которых я с некотором трудом опознал останки той «ямахи», на которой ездил Майк. В отличие от прошлого раза общество пило не пиво, а водку.

— Я угодил на поминки? — спросил я.

Майк скорбно кивнул и протянул мне стакан.

— Да тут на днях… — Он звучно почесал косматую бороду.