— Что пишут новенького? — спросил я.

— Новенького? — поднял на меня глаза. — Ничего. Все то же… Время идет, но ничего в наших пределах не меняется.

Он закрыл книгу, использовав травинку вместо закладки, поднялся мне навстречу.

— Заходите, Павел. Вы как-то странно одеты.

— Я нынче не на работе. Харон в краткосрочном отпуске.

Глядя в его худое и прозрачное, словно освещенное каким-то внутренним светом лицо, я подумал о том, что за время работы скорбным лодочником так и не выучился определять возраст этой братии — Анатолию с равным успехом можно было дать как лет двадцать пять, так и сорок.

— Хороший сегодня день, правда, Павел?

Я быстро скалькулировал в уме личные достижения: сломанный нос — один, колотые раны — три. Неплохо. Но еще, как говорится, не вечер.

— Не то слово, брат Анатолий. Просто замечательный денек.

Ознакомившись с перечнем добрых дел, Анатолий сокрушенно покачал головой и, опустив глаза, уставился в лежащую на его коленях плоскую доску.

— Что это будет? — спросил я.

— Икона… — Он медленно поднялся с табурета, пересек мастерскую и, приблизившись ко мне, дотронулся тонкими пальцами до моего лица, что-то в его странном жесте, в том, как медленно перебирались его пальцы по моему лицу, исследуя его формы и текстуры, было от повадки слепца, познающего незнакомый предмет на ощупь.

Наконец он отступил на шаг, окинул меня невыносимо печальным взглядом, прижал заготовку иконы к груди и скорбно произнес:

— Да, воистину мудро сказано… Тут возможны только два варианта. Иного не дано.

— Чего — иного?

— Да так… — Он вздохнул, вернулся к верстаку, уселся на табурет и принялся полировать шкуркой доску, время от времени постреливай в меня короткими взглядами. — Вы, Павел, на мой взгляд, образцово-показательный продукт наших дней.

— Да уж… — Я встряхнул ворот майки. — Жарковатые стоят деньки.

— Ой, да полно вам! — Анатолий, кажется, начал сердиться. — Вы же все понимаете… — Он отложил доску в сторону. — Вот вы мне только что рассказали, что сломали кому-то нос. И троих людей покалечили.

— Ну… — Я несколько смешался. — Это ведь не со зла. Они сами виноваты.

— То-то и оно, что не со зла, — тихо проговорил Анатолий. — Вами в ваших кровожадных деяниях не злой умысел двигал, так? А нечто такое, чего вы и объяснить-то толком не умеете?

Я присел на табурет и с наслаждением втянул носом сладкие запахи струганого дерева.

— Но ведь вы… — Анатолий сделал долгую паузу, минорность которой была подчеркнута глубоким вздохом. — Вы ведь так и убить могли кого-нибудь из этих несчастных.

— Ну, во-первых, несчастными я бы их не назвал. Во-вторых, ни о чем таком я не думал. Во всяком случае, умысла у меня не было. Просто сработал растительный инстинкт. Если хотите, это инстинкт сорного подлеска.

— Что-что? — прищурился Анатолий, отрываясь от работы.

— Подлесок просто растет, тянется верхами к свету, а корнями к питательным слоям почвы. И в этом своем вольном росте способен заглушить хороший, благородный лес. Но у него нет намерения убивать, скажем, сосну или граб.

— Хм, занятно. — С минуту он молча рассматривал меня, по-прежнему покачивая головой.