Я последовал на молодым человеком и оказался в просторном зале, стены которого были опоясаны зеркалами.

Мой поводырь сдал меня на руки смазливой девчушке в коротком, салатового оттенка халатике. У нее были карие, слегка раскосые глаза, симпатичные ножки и мягкая уютная грудь.

Глаза и ножки я успел заметить и оценить, а ласковое прикосновение бюста ощутил в тот момент, когда она, усадив меня в кресло и набросив на меня пунцовый парикмахерский фартук, зашла за мою спину, наклонилась, на мгновение замерла, вглядываясь в отражение моей физиономии, стоящее в зеркале. Она почти касалась своей щекой моей, от ее лица исходил запах свежести.

— Меня зовут Соня, — прожурчал над ухом её голос. — Расслабьтесь.

Я прикрыл глаза и впал в состояние блаженного полусна, сквозь душистую пелену которого до меня доносились легкие шорохи ее халатика, едва внятное чавканье ее порхавших ножниц, тонкие шелесты струящихся сквозь зубчики расчески волос, скрежет бороды, подрубаемой прохладным лезвием ее бритвы, пушистое пшиканье каких-то спреев, мерное гудение фена, шуршание мягкой щеточки, стряхивавшей колкие отходы парикмахерского производства с моей туго стянутой шнурком фартучного ворота шеи, наконец с задворков этих звуков и шорохов выплыл ее ласковый голосок:

— Вы спите?

— Вроде того, — улыбнулся я, не открывая глаз. — Только, ради бога, не надо делать у меня на голове что-то такое, что носит этот парень с желтыми волосами.

— Ну что вы! — мягко возразила Соня. — У вас будет классический фасон. Сейчас Боря займется вашим лицом. Расслабьтесь.

Спинка кресла плавно откинулась назад. Какое-то время я отдыхал полулежа, потом ощутил слабое касание мягких пальцев. Они медленно переползали по лицу, точно исследуя на ощупь плоскость лба, резкие обрывы бровных дух, линию носа, упругие вздутия ноздрей, шершавую коросту по краю губ. Потом послышался слабый вздох, в котором звучали нотки то ли сожаления, то ли озабоченности, и руки взялись за мое лицо всерьез.

Это были далеко не прежние — Сонины — руки, в их повадке угадывалась уверенность и цепкость ваятеля, неторопливо разминавшего кусок влажной глины, перед тем как начать облекать ее в какую-то одному ему понятную форму.

Я окончательно расслабился, отдавшись причудливым играм тех массажных пассов, что заметно размягчали мое одеревеневшее лицо, наполняя мышечные ткани теплом и дремавшими под спудом энергиями, какой-то неведомой мне доселе эластикой и податливой мягкостью. Нечто гипнотическое было в скольжении этих уверенных рук, вылепливавших заново мои заскорузлые черты моей физиономии, которой в какой-то момент коснулась обжигающая прохлада косметической маски, остро пахнувшей свежим огурцом.

— А это обязательно? — пробормотал я.

Вопрос остался без ответа.

Спустя какое-то время огуречную маску сменила другая, с прохладным мятным привкусом. Я про себя махнул рукой на все эти ухищрения — в конце концов занимавшиеся мной люди, наверное, знали- свое дело и поникали, сколь долог и труден путь эволюции, медленно, шаг за шагом, вылепливающей из косолапого неандертальца джентльмена с легкой, свободной походкой.

Трудно сказать, сколько времени я провел, пытаясь освоить и узнать самого себя изнутри, с изнанки, что ли, — с помощью ощущений, бродящих в обновленных подкожных тканях, и наконец решился открыть глаза.

С губ моих едва не сорвалась та классическая фраза, которую в интонационно бесчисленных вариантах выплескивал из себя водитель белых «Жигулей», но я вовремя прикусил язык.

Из зеркала на меня взирал импозантный человек с идеальной стрижкой, аккуратной эсдековской бородкой и холеным лицом.

— Черт, лицо у меня стало… Какое-то каменное, что ли, — заметил я, вглядываясь в зеркало.