Позднее, лежа на солдатской койке, по ночам пытался оценить странное превращение, случившееся на углу Лесной, и находил не случайным место этой метаморфозы, ведь когда-то на том самом месте, откуда ты звонил Голубке, лежала глухая, разбойная московская окраина, опасливо плутавшая своими кривыми улочками в лесной чаще, и, видимо, ты просто пророс на углу Лесной одним из тех деревьев, чьи мертвые корни еще извиваются в глубинах здешних почв под толстыми накатами асфальтовых слоев. Но это будет потом, а пока негнущейся ветвью ухитрился еще раз набрать номер Голубки, на этот раз ответил мужской голос, деловой: «Подойти Лариса не сможет, потому что принимает ванну». Со всем пылом типичной юношеской горячности ты настаивал, и тогда неведомый собеседник после паузы прохладно заметил, что отнесет телефон к ней в ванну, и это простое сообщение было как выплеск в лицо верной кислоты — как это он отнесет телефон туда?! То есть вот так запросто поднимет аппарат, поддернет длинный провод, выйдет в коридор, откроет дверь и увидит то, что по праву принадлежит исключительно тебе. Он так и сделал: отнес аппарат, вошел. Наверное, посмотрел на нее и увидел то, что видеть никому не положено: небольшие, нежные, чуть разваливающиеся на стороны груди, покатые плечи, тугие округлые бедра, сгусток темного пушка внизу живота, правое колено с белым штрихом маленького шрамчика… Она взяла трубку.

Она ничего не говорила, но было слышно, как она плачет.

Трубка вяло выскользнула из руки, повисла вверх тормашками на толстом проводе в ребристом чехле серебристой обмотки, глядя тебе в спину черным глазом и немо предостерегая: поберегись! Путь сослепу пролегал наперерез трамвайному кольцу, на котором как раз свершал свое круженье очередной девятнадцатый номер, и наверняка завершился бы под истошно скрежещущим на изгибе рельса стальным колесом, не выдерни тебя кто-то в последний момент из-под тупого рыла трамвая: твою мать, жить надоело? — голос был густ и темен, как у протодиакона, принадлежал он невероятных размеров существу с круглым и мясистым, ветчинного оттенка и качества лицом. Немилосердно встряхнутый за плечи, ты начал приходить в себя и увидел огромного человека в военном кителе, расползающемся на пышном, кисельно трепещущем брюхе. Майорская звезда одиноко и тускло поблескивала в истершемся золотце погона. Он спросил строго: «Ты что, парень, под кайфом?» — а ты ответил: «Меня бросила любимая девушка».

Майор тяжко вздохнул, заношенный китель предсмертно напрягся на безразмерном брюхе, майор ухватил мясистой лапой за локоть и отвел к торцовой стене трехэтажного дома, возле которой в прежние времена стояла напоминавшая безоконный авиационный ангар пивная, обшитая черепично волнистыми листами желтого пластика, — о некогда бушевавших тут, под прокисшим задымленным плоским потолком, страстях напоминал квадрат раскрошенного асфальта да бетонные блоки несущих опор по периметру. Майор воровато оглянулся по сторонам и достал из кармана брюк плоскую бутылку коньяка. «Пей!» — приказал он коротко, и ты отрапортовал: «Есть, товарищ майор», сделал пару глотков, окончательно вернувших к жизни, а потом еще пару и еще, и так вы быстро усидели всю бутылку. У майора фамилия Сизов, он работал неподалеку, в военкомате, брил лбы несчастным призывникам, не сумевшим откосить от армии. Район старый, основной контингент здешних жителей составляют люди преклонного возраста, и оттого у майора Сизова из года в год возникают проблемы с выполнением строгих разнарядок по числу забритых лбов, — рассказывая о своих печалях, майор увлажняющимся после очередного глотка взглядом упирался в твой крепкий лоб, словно прикидывая, насколько тебе пойдет солдатская стрижка «под ноль», и ты сказал, что готов помочь ему в выполнении разнарядок на поставку в вооруженные силы пушечного мяса, а спустя полтора месяца он уже по-братски обнимал тебя в своем насквозь пропитанном казенным запахом кабинете и спрашивал, не прошла ли у меня еще охота помирать.