Свободной рукой он отломал еще одну ногу у каплуна и, дразня, поднес ее ко рту Арабеллы. Они предались любовной игре, распаляя, друг в друге желание утоления плотского голода. Каплунья нога была отложена в сторону, и они медленно, словно нехотя, стали передвигаться по направлению к кровати. Над ними отчетливо проступал знак судьбы, о чем догадывался он, но не подозревала она.

Арабелла легла на спину, заложив руки за голову, и смотрела, как он встает перед ней на колени. Она улыбалась вопросительно и напряженно, почти испуганно.

– Что ты собираешься со мной делать?

– То, что ты сама захочешь. И как захочешь.

– Я слышала, что если мужчина и женщина… – нерешительно начала она, раздвинув ноги.

__ Что?

– Если мужчина и женщина очень сильно хотят друг друга, то их молитвы будут услышаны. И они смогут никогда не разлучаться.

– Не разлучаться?

– Не разделяться, – прошептала она. – Они могут остаться… если захотят… единым целым навсегда… и умереть вот так же…

– Арабелла, Арабелла, тебя научили этому в твоем замке?

– Ты тоже когда-то жил в замке. Но только не рассказывай мне об этом, – поспешно добавила она. – Не говори мне о том, как ты был со своей графиней вместе на протяжении трех, четырех или пяти часов. – Она смотрела на него без улыбки, пораженная вспышкой ревности к женщине, которую он не видел долгие годы и о которой почти забыл. – Ты делал с ней это?

Он взглянул ей прямо в глаза и ничего не ответил.

– Наверняка делал, – ответила вместо него Арабелла и вскочила с постели.

Он развернулся и сел на краю кровати в той позе, в которой часто размышлял: ноги широко расставлены, локти уперты в колени, голова опущена, взгляд устремлен в пол.

– Какое это имеет значение? – спросил он, наконец.

Она смотрела на него укоризненно, словно воспоминание о тех далеких временах нарушило равновесие, воздвигло между ними стену. И дело не в том, что она ненавидела его за то, что когда-то происходило между ним и этой женщиной. Она испытывала страх перед собственным будущим.

– Я не понимаю, что так сильно волнует тебя, – сказал он после долгой паузы. – Вернее, я понимаю, что это. Выбрось из головы саму мысль о многочасовом соитии. Ты испугалась. Ты уже теперь ненавидишь меня.

Она улыбнулась, торжествующе и отчасти жестоко, и вызывающе посмотрела на него. И вдруг ее лицо смягчилось, улыбка стала печальной, как если бы это таинственное и вожделенное соитие уже было позади. Именно таким она представляла себе итог – глубокая печаль и безысходность. Вот что влечет за собой ее преклонение перед этим человеком, непреодолимая физическая потребность в близости с ним.

– Да. Я испугалась. И возможно, я действительно ненавижу тебя.

Она оглядела роскошное убранство кибитки, изысканные шелка, переливающиеся в мягком, приглушенном свете сгущающихся сумерек. Время тянулось медленно, а они ждали либо того, что ее страх рассеется, либо того, что они расстанутся навеки.

– Впрочем, почему бы тебе и не испытывать страха? Я тоже не знаю, что почувствую после того, как пробуду в тебе несколько часов.

– Может быть, ты захочешь убить меня, чтобы покончить с этим раз и навсегда? Чтобы уже никогда не повторять этого со мной. Тебе принесет это облегчение? Может быть, мы, сами того не ведая, причинили друг другу зло? Иногда мне кажется, что это так. Ну, вот и все. Я ничего больше не хочу.

– Арабелла… – тихо вымолвил он, но она даже не взглянула на него. – Арабелла…

Она не откликнулась и на второй его призыв.