– Как идти?

– Халаты наденьте! – попросил молоденький врач, потрогав челочку.

Накинув на плечи зеленые хирургические халаты и натянув на ноги такого же цвета бахилы, господа Бойко и Ахметзянов проследовали в операционную номер пять, где на хромированном столе возлежало тело студента с раскрытой грудной клеткой!

– У него сердце справа! – весело сообщил хирург Никифор Боткин, заметив вошедших. – Редчайший случай. Я его влево перенес! Впервые в мире, заметьте!..

Вокруг стола стояли зрителями еще несколько человек и с неподдельным восхищением глядели на руки хирурга, которые работали словно на убыстренной кинопленке. Что то сшивали, резали, перемыкали, зажимали… В общем, руки жили отдельно от Никифора, и зрители шептали в уши друг другу: «Гениален, конгениален!»

– Посмотрите на его легкие! – хохотал через марлевую повязку Боткин. – Ну разве это человеческие легкие? Посмотрите, какие огромные! Лошадиные, я бы сказал, или медвежьи, в конце концов!

Бойко вспомнил, как маленький чукча рассказывал ему о медвежонке по имени Аляска.

– А сердце то бьется! – возвестил хирург. – И бьется слева!

– Ты, Никифор, – гений! – воскликнул Ахметзянов.

Боткин обернулся и встретился глазами с патологоанатомом.

– И ты здесь, беглый!

Прозектор кивнул, утирая слезы.

– На сей раз он тебе не достанется! – сообщил промакивая кровь, Никифор.

– Будет жить? – поинтересовался генерал.

– А как же!

– Во, бля, дает! – не выдержал Бойко. – После такого ранения!..

Тут он случайно опустил голову и увидел эрекцию выпирающую из под халата Боткина. И здесь понял, как она, сексуальная энергия, перекачивается в творческую…

«А я кто? – задался вопросом Бойко. – Вокруг гении, а я то кто?.. Что в жизни сделал? Чем удивил? Понял ли суть вещей? Пришел ли к Богу?..» На все вопросы, заданные себе самому, генерал мужественно ответил – нет!

Еще шесть часов длилась операция, а Боткин, казалось, не уставал ни капельки, временами восторгаясь:

– А заживает на нем как на собаке! Практически чудо какое то!..

А потом студента Михайлова перевезли в палату реанимации, где он через три часа открыл глаза, и Ахметзянов, солдат, афганец, заплакал навстречу голубому сиянию.

– Голубчик вы мой! – восклицал он. – Спартачок!..

А генерал куда то исчез, вероятно, по служебным надобностям…

Вера ждала его двое суток, а потом решилась и пошла в театр. На вопросительный взгляд Степаныча ответила:

– Я – жена его!

Степаныч трагически опустил голову:

– Почти вдова, – и добавил: – Вдова господина А. Красиво!..

Она чуть с ума не сошла. Побледнела, кровь отхлыла от кожи, ноги подкосились.

Степаныч комментировал:

– А прибили нашу звезду шмизду! Говорят, фонарным столбом по голове два часа дубасили! Растением стал. Сердце бьется пока, а голова в лепешку!

Медленно, по стеночке, Вера сползала к полу. Она даже увидела таракана, бегущего к мусорному ведру. Таракан был столь велик и реален, что стал для девушки главным объектом, на котором пыталось сосредоточиться ее сознание.

– Ты что, старый, мелешь! – услышала Вера громкий голос Алика. – Ты что, дубина стоеросовая, девчонку пугаешь!!!

– Так я что, – припугнулся вахтер. – Я, что народ говорит, передаю. Я – передатчик!

– А если ты передатчик, – посоветовал Алик, – попросись в армию вместо рации!

– Что это вы, Альберт Карлович, – обиделся Степаныч. – Если «народный», то над обычным человеком можно обзываться?

– Замолчи, уволю! – уже добродушно сказал Алик, придерживая Веру под локотки.