Что то привело ее к нему против воли осознанной, каким то желанием бессознательным.

А он уже умирал от тоски, еле передвигая лапы за человечьим племенем.

У него даже не было сил на удивление, когда он как то днем увидел разверзшиеся небеса, в которых рассмотрел человека в сияющем облаке, после чего старик с седыми волосами и бородой укрыл голову свою покрывалом и так и ходил с тех пор без лица…

Она пришла и села неподалеку, не в силах поднять глаз своих, ровно как и на Иакова.

Женщина в закатных отблесках была особенно хороша. Множественные браслеты на кистях рук, предплечьях и тонких лодыжках подчеркивали хрупкость и красоту тела, особенно серебряное колечко на мизинчике правой ноги вызывало в пасти медведя обильную слону, а натянутое на ягодицах покрывало, отделанное праздничным шелком, сводило зверя с ума.

Он заскулил, поднялся на нетвердые лапы и пошел к ней, высовывая закрученный на конце розовый язык.

Она еще ниже опустила голову, касаясь смоляными волосами песка, и медведь видел, как напрягаются торчком соски ее персей под тканью.

« Живая! Живая! » – взрывалось в его мозгу.

Зверь подошел к женщине и легонько толкнул ее мордой в плечо, так что она опрокинулась на спину и с ног ее слетели сандалии…

Она боялась, что он раздавит ее кости, но медведь был осторожен и ласкал члены, как не могли ласкать и десяток опытных мужчин одновременно.

Он был зверем и инстинктивно чуял, что надобно человечьей самке.

Также он почувствовал, что в животе женщины плещется рыбкой новая жизнь…

Обессиленная наслаждениями, она заснула, лежа на его горячей груди, укрытая жаркими лапами, и лишь ночной ветер изредка забирался в ее лоно, проверяя, все ли в порядке в чреве…

И она стала приходить к медведю каждые два дня.

Женщина и животное предавались любовным утехам, а потом она развлекалась, забираясь медведю на загривок, и скакала на нем, пустив животное во весь опор, как арабского скакуна…

А потом они насыщались небесными осадками с медовым привкусом, и она пыталась что то говорить зверю.

– Манна! – показывала она мокрую кашицу в своих ладонях, перед тем как слизнуть ее алым язычком.

Медведь человечьего языка не понимал, но радовался ее нежному голосу.

– Мария! – часто повторяла женщина, кладя ладошку на свою грудь.

А он опять не понимал, что от него требуется, просто облизывал упругие груди в ответ и был счастлив.

Она немного сердилась на его непонятливость и повторяла слово «Мария» сотни раз, пока медведь наконец не уразумел, что женщина придумала для него имя. А у него уже было имя, но как об этом сообщить, он тоже не разумел, отчего злился и, рыча, покусывал ее ягодицы.

Тогда она хлопала по его черному носу, фыркала и злилась шуточно.

Так, в безмятежных ласках, проходили дни и недели.

А как то раз она пришла, скинула покрывало и показала медведю свой живот – круглый, как луна. Зверь подумал, что женщина переела небесных осадков, что с ним тоже такое случается, но что то сообщало ему – дело вовсе не в еде, просто в женском животе поселился детеныш и проживает, как он когда то жил в материнском чреве.

И тогда он перестал скакать по пескам жеребцом, а возил наездницу степенным слоном, стараясь не растревожить набухающую плоть.

Он по прежнему облизывал ее с головы до ног, но соитию женщина положила конец, так как чрезвычайно боялась за наследника Иакова, живущего в ней. Лишь ласки одни. Зато ласки осуществлялись без запретов…

А однажды, когда он ждал ее, разлегшись в мнимой тени кустарника, и подремывал в мечтах об орхидеях ее груди, какой то мальчишка, забравшийся слишком далеко от племени, вдруг увидел его и, пустив струю, побежал со всех ног, обмоченный, вопящий от ужаса.

– Ассирийский медведь! – оповещал он пески.