|
Я даже обещал ей предоставить право на посещение этого ребенка несколько раз в году. А когда мне уже нечего было предложить, то даже пригрозил. Мол, контракт, подписанный ею, это официальный документ. Она отдавала себе полный отчет в том, что именно подписывает, так что если теперь попытается разорвать его, я через суд заставлю ее отдать мне ребенка. Конечно, я бы никогда так не сделал. Тем более что предоставление подобного контракта в суд неизбезкно повлекло за собой скандал, который никому из нас не пошел бы на пользу. Все это она прекрасно понимала и вполне могла пренебречь моими угрозами. Но все же попросила меня дать ей неделю на размышления. Это было одиннадцатое число, воскресенье. Следующие шесть дней мы с Матильдой пребывали в беспокойном ожидании. Кэролайн ничего не говорила. Утром следующей субботы она попросила Мориса, нашего шофера, отвезти ее в город, поскольку ей нужно купить подарок для своей опекунши ко дню ее рождения. Мне, честно говоря, не хотелось отпускать ее, но я чувствовал, что отказ только еще больше испортит наши отношения. Конечно, я проинструктировал Мориса, чтобы он сопровождал ее повсюду. Так он и сделал. Но не мог же он влезть вслед за ней в примерочную кабинку большого универмага. Она долго не выходила. А когда он всполошился… Ну, словом, там был другой выход, и она, видно, вышла сразу же. Так просто! Как бы там ни было, но она ушла, и мы ничего не могли с этим поделать. В данной ситуации мы даже в полицию не могли обратиться. Она знала это не хуже нас. Мы проверили все аэропорты, ждали до позднего вечера, надеясь, что она вернется. Потом звонили в ее лондонскую квартиру, но там никто не снимал трубку. В конце концов Даниель в ту же субботу вылетел в Лондон, чтобы попытаться разыскать ее. Но, как вы знаете, когда он прибыл туда, было уже слишком поздно. Два дня спустя и мы с Матильдой уанали трагическую новость.
Наступило тягостное молчание, во время которого старик будто заново переживал все подробности тех страшных дней. Я ничего не спрашивала, чувствуя, что он еще не до конца выговорился. И действительно, вскоре он, будто очнувшись, заговорил вновь: – Как видно, мы никогда не узнаем, что случилось в ту злосчастную субботу. Подчас мне кажется, как это ни кощунственно звучит, что нам, истерзанным ожиданием и тщетными надеждами, известие о гибели девушки принесло облегчение. Ведь нет пытки страшней неизвестности. Но что же нам оставалось? Тешить себя надеждой, что это случайная смерть, а никак не самоубийство? Возможно, эмоциональное напряжение, связанное с бегством, и физическое переутомление от перелета могли спровоцировать повышение кровяного давления, и она, подверженная судорогам, могла, потеряв равновесие, упасть в воду. Наш доктор предполагал такой вариант. Но это было до того, как мы узнали о существовании ее предсмертной записки. Записка в корне меняла дело, тем более что и коронер подтвердил акт самоубийства. Полагаю, что такая вещь, как непомерная сумма долга, не одного человека довела до крайнего отчаяния. Вполне могу себе представить, что тягостные мысли о необходимости возвратить огромную сумму денег, страх, что я начну преследовать ее и малыша, да плюс еще чудовищная усталость – все это могло подтолкнуть ее к отчаянным действиям. Безысходность, отчаяние… Нет нужды говорить, что с тех пор они не покидают и нас. Матильда все так же неподвижно, будто окаменев, сидела рядом с ним. Он положил свою истонченную временем руку на ее руку и ободряюще сжал ее. Она будто не заметила этого. И так сидели они, как две статуи, олицетворяющие скорбь. Но вот он покачал головой и, вздохнув, продолжал свою грустную повесть. – Когда мы узнали о случившемся, я ума не мог приложить, что делать. Все думал, обратиться в английскую полицию или нет. Очевидно, их могло заинтересовать все, что относилось к ее смерти. Но с другой стороны, что я мог добавить к сказанному в записке? Да и вернуло ли бы это ее к жизни? Ее и нашего младенца? Нет, ничего не изменится, кроме разве того, что вся эта история выплывет наружу и станет предметом досужей болтовни. |
