— Докладывай, — не отрываясь от чтения и позвякивания ложки, кивнул он.

— Товарищ полковник, тут… представители дружественной цивилизации, — что называется, «в лоб» ответил наш провожатый.

— Насколько дружественной? — хмыкнул «товарищ полковник».

— Ну… — растерялся от такого вопроса белобрысый. — Не могу знать. Я подумал, что вам будет полезнее лично на них взглянуть. Они из дальних секторов. Которые карантинные, — понизив голос, сообщил наш проводник.

— Да не карантинные они! — раздражённо проговорил обитатель комнаты, наконец-то поднимая взгляд от бумаг. И замер, ошарашенно разглядывая нашу компанию. — Капитан, — тихо, проникновенно проговорил он, причём на представление это было не похоже: он явно обращался к проводнику. Тогда почему «капитан»? Надо думать, дефекты перевода. — Твою бога душу мать! — процедил он, поднимаясь с места. — Ты заранее сообщить мог?

— Виноват, — вытянулся сопровождающий.

— Ох, проваливай с глаз моих, считай — отделался устным предупреждением. И это с собой тоже забери, — он махнул почему-то не на нас, а на молчаливого типа в скафандре.

— Может, лучше не стоит? Вдруг цивилизация не слишком дружественная? — неуверенно предположил белобрысый.

— Дощенков, какая буква в слове «приказ» тебе непонятна? — раздражённо рявкнул хозяин помещения, шваркнув об стол своими документами.

— Виноват! Разрешите идти?

— Иди уже, иди! — глубоко вздохнул «товарищ полковник». И, когда за двумя нашими конвоирами закрылась дверь, проговорил, с интересом разглядывая нас. — Правда что ли из заповедника?

— Простите? — озадаченно переспросил Кварг. Мне слово «заповедник» тоже не очень понравилось, но «карантин» не понравилось ещё больше, и я промолчала. Куда сильнее я сейчас была увлечена созерцанием, чем разговорами. Как, подозреваю, и обе сестрички.

Дело в том, что «товарищ полковник» был… великолепен. Потрясающе красив, в превосходной степени этого слова. Им можно и нужно было любоваться, и даже, наверное, стоило водить экскурсии.

Точно такой же, как у нашего проводника, наряд обтягивал скульптурно вылепленный торс, оставляя открытыми сильные плечи и руки. Но особо стоило остановиться на лице; я вообще никогда прежде не видела мужчин, которых можно было бы назвать красивыми, но при этом совершенно лишёнными слащавости, и не думала, что такая внешность может существовать в природе. Однако — вот оно, пожалуйста. При взгляде на этого человека в голове отчётливо и настойчиво билось одно слово: «идеал». И что-то подсказывало, теперь при упоминании этого понятия я долгое время буду вспоминать именно «товарища полковника».

Но самой потрясающей деталью его внешности были глаза. Чистые, открытые, ярко-зелёного цвета, с мимическими морщинками в уголках и до того весёлые, что, глядя в них, так и тянуло улыбнуться в ответ. Наверное, был у него такой специфический разрез глаз, потому что даже когда он ругался, создавалось впечатление, что в душе мужчина потешается и над собой, и над собеседником.

— Кхм, — озадаченно (и как мне показалось слегка смущённо) кашлянул он. — Давайте мы всё-таки для начала присядем и познакомимся, как цивилизованные люди. И извините за беспорядок, что ли; я как-то не ожидал гостей, — обезоруживающе улыбнулся он. Мы (по крайней мере, женская часть экипажа — точно, а на остальных я не оглядывалась) заулыбались в ответ и синхронно проговорили что-то в духе «ничего страшного, всё замечательно», устраиваясь в креслах.