|
Но камня не было. У коней тоже ни кого не было. Худекель что ли над ним пошутил.
— Клянусь Реорксом, я не пойму, что тут происходит? — гном подоспел последним, зато был вооружён до зубов. В смысле в зубах он держал тонкий кинжал для рукопашных схваток.
— Я упал и ударился о камень, — Бин потер ушибленную ногу и резко отдёрнул руку.
Камень был не на земле, а в кармане халата, снятого с купца подозрительного, и присвоенного Бином, понятно, как самым нуждающимся.
— Ого! — это присвистнула на своём птичьем эльфийка, когда Бин вытащил злодейский камень из кармана на свет божий.
Нет. Света как раз и не было. Была тьма, почти кромешная. И только эльфийское ночное зрение заставило принцессу засвистеть. Бин же лишь почувствовал, что края у каменюки острые, а сам он гладкий, словно полированный нагрудник. Когда гном достал и чиркнул кресалом, пытаясь осветить бинову находку, это самое «ого» на трёх языках Крина прозвучало снова.
Камень и не камнем совсем был. Камень был кристаллом. В свете редких вспышек, высекаемых гномом, он казался непроглядно чёрным, но после того как зажгли принесённую из догоревшего костерка щепочку, оказалось, что камешек-то зелёный. Он был огранён в шестиугольную пирамиду, о её острый конец Бин и укололся. В драгоценностях Биновер разбирался слабо. Он и знал-то о них только две вещи, то, что они дорогие и то, что у него их нет. Вот теперь есть! Понятно стало, почему купцы с такой охраной и без денег и без товара.
Щепка догорела. Мир опять рухнул во тьму. Кристалл стал чернее этой тьмы и потерял всю свою красоту. Бин ещё долго держал его на раскрытой ладони и всматривался в тёмные грани. Ему показалось, что время от времени в глубине находки изредка вспыхивают зелёные искорки, но, скорее всего глаза желаемое выдавали за действительное. Рыцарь даже забыл, что послужило началом всей этой ночной кутерьмы. Только позже уже в полудреме среди теплых шкур и теплого же бока жены, он последним уголком угасаемого сознания вспомнил, что кто-то пытался оседлать коня. Зачем бы это? И кто бы это?
Утром почти не болела рука. Гномья мазь подействовала, или это просто утро? Жена, согревшись и согрев его, посвистывала в две дырочки. Бин слышал, что воинство его уже проснулось. Деловито покрикивал в полголоса на остальных Струдель, призывая быстрее соорудить костёр и согреть воды для торбардинского чая. Ржали озябшие кони. О чем-то на своём языке говорили гномы. И громко каркнула пролетающая над лагерем ворона. Крик птицы окончательно разбудил рыцаря. Гро всегда говорил, что вороны далеко от человека не живут. Получалось, что где-то недалеко жильё, а они мучались, ночуя в промерзшей, продуваемой ветром степи.
А вот значит живут. Ни в этот, ни в следующий день жильё не попалось. Может, конечно, в метели и неведении проехали всего в нескольких километрах. Но ведь проехали. Степь и степь. Третий день пробивались сквозь снег. Он падал и падал с неба, словно там боги открыли какое-то окно, а закрыть забыли. Вон у них дел сколько, на одни драки между собой века уходят. Снег был крупный как перья. Снег был мягкий. Снег был белым. Снега было так много, что видимость ограничилась десятком метров. Сначала он доходил лошадям до колен, а к третьему дню караван почти встал. Снег дошёл даже высоким чёрным жеребцам до груди, и приходилось ими пробивать дорогу, чтобы остальные лошади могли тащить телеги. Это тоже сильно не помогло, даже раненым пришлось слезть с повозок и толкать их. В результате в лучшем случае за день продвигались на десяток километров, а измучились и коней намучили на всю сотню.
Бин если в самом начале пути сквозь снег и думал о зелёном камне и странном поведении одного из старичков, седлавшего ночью коня, то потом думал только о том, как сделать ещё один шаг и не умереть от усталости. Рука, к счастью, болеть перестала, гномья мазь и впрямь оказалась чудесной. |