— Как твое лицо?

— Все будет в порядке, просто царапина, у того негодяя, который ударил меня, на руке было что-то вроде кастета, и он рассек мне щеку. Жоржи предлагает сделать пластическую операцию, но я предпочла бы иметь небольшой шрам. Это так загадочно, как ты считаешь?

— Совершенно не согласна с тобой. Кому нужна такая память? Тебя вообще могли убить.

— За что? Ради сережек и ожерелья? Знаешь, эти грабители просто идиоты, они даже не посмотрели на мои пальцы. — Рафилла вытянула руку, любуясь кольцом с огромным бриллиантом, подаренным Жоржи. — Мой бриллиант остался при мне.

— Это здорово.

— Но на самом деле это не имеет значения, не так ли? Жоржи может купить мне дюжину таких бриллиантов, для меня ему ничего не жалко.

— Тебе повезло. Во всяком случае, уж гораздо больше, чем с Эдди Мафэром, который грабил твою семью и проигрывал все деньги.

— Я тоже так считаю.

Одиль опустилась на колени возле кровати и сказала:

— Мы скоро уезжаем, но я взяла с Руперта клятву, что мы снова приедем сюда к тебе на свадьбу. Ты уже решила, когда она состоится?

Рафилла покачала головой.

— Мы с Жоржи обсудим это. И, естественно, как только решим, ты первая об этом узнаешь. Разве когда-нибудь было не так?

Одиль улыбнулась.

— Надеюсь. Я очень хочу присутствовать на твоей свадьбе.

Через две недели произошедшая на карнавале драма была уже забыта. Только шрам на щеке напоминал Рафилле, что ее жизнь могла бы оборваться в результате насилия. Это заставило ее серьезно задуматься над своим будущим и над тем, чего же она действительно хочет. Огромным событием в ее судьбе было рождение Джон Джона, но на самом деле в этом не было ничего выдающегося — миллионы женщин рожали детей каждый день. Хочет ли она выйти замуж за богатого человека и жить в безопасности и роскоши? Жоржи продолжал настаивать, что пора назначить день свадьбы, хотя Рафилла уговаривала его подождать.

Нет. Ей стоит попытаться самой чего-то добиться в этой жизни, прежде чем повторно выйти замуж.

Каждый день Рафилла просыпалась с мыслью что-то предпринять, пока однажды ее не осенило. Что у нее действительно получается хорошо? Что она по-настоящему любит?

— Жоржи, — очень тихо произнесла она, — я решила стать певицей.

Жоржи еще не совсем отошел ото сна.

— Не понял…

— Певицей, — медленно повторила она. — Эстрадной певицей.

Жоржи сел на кровати.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Просто великолепно.

Желая развеселить ее, Жоржи сказал:

— Если тебе это нравится, дорогая, то можешь делать все, что хочешь.

Рафилла нахмурилась.

— А мне и не требуется твое разрешение.

— Это я понял. Просто решил дать тебе свое благословение.

Иногда Жоржи проявлял очень редкую для мужчины понятливость. Так было не всегда, но в последнее время он стал гораздо мягче.

Последующие месяцы прошли в радостном возбуждении. Теперь, когда она решила, что будет делать, дороги назад не было. Карьера певицы была правильным выбором, это даже как-то сближало ее с отцом. Он был одним из самых известных в мире оперных теноров, и, возможно, она унаследовала часть его таланта, хотя опера — не ее стиль. Рафиллу больше привлекали мягкие, веселые и ритмичные звуки самбы в сочетании с легким джазом.

Ее отец был страстным коллекционером пластинок, собирал блюзы и джаз. Особенно он любил Билли Холидей, Дайану Вашингтон и Сару Вон. Рафилла сохранила коллекцию отца, ее всегда привлекали глубина и мелодичность голосов этих певцов. Ее не интересовала современная музыка, такие течения, как „хэви-метал“ и „панк-рок“, она считала их слишком грубыми.