Она отвечала на вопрос, который задал себе Руфус, и рассказывала, что были найдены кости не только младенца, но и молодой женщины. Это не стало шоком. А как иначе, если это Уайвис-холл, тот самый хвойный лес и то самое кладбище домашних животных?
Чтобы сфотографировать дом для новостей, фотограф вчера, должно быть, встал там же, где когда-то стоял Руфус, на краю лужайки, спиной к кедру. Тогда он снимал аппаратом серийного производства, но хорошим. Воровство Зоси отличалось одной особенностью: она никогда не воровала хлам. Потом он еще сфотографировал саму Зоси и кладбище домашних животных.
— Почему здесь всегда такая низкая трава? — спросил тогда Эдам.
— Кролики, я думаю.
— И почему эти чертовы кролики не могут приходить на мои лужайки и есть траву там?
Эдам всегда говорил «мои лужайки», «мой дом», «моя мебель». Это немного задевало Руфуса, хотя у Эдама были все права говорить так. Все это было его, все это, и у него закружилась голова. Как-никак девятнадцатилетние редко наследуют большие особняки.
Наверное, был август, когда я делал те фотографии, подумал Руфус, а через пару недель все закончилось. Так уж совпало, что, когда распалась их коммуна, испортилась и погода. Пока они были на кладбище, то и дело начинало моросить, ветер раскачивал верхушки сосен. Время от времени им приходилось останавливаться и прятаться под росшие вплотную друг к другу деревья.
Если бы продержалась жаркая и сухая погода, копали бы они глубже? Вероятно, нет. Несмотря на дождь, земля была твердая как камень. Начался ливень, сильный, с яростными порывами ветра, когда они принялись укладывать обратно квадраты дерна, и Эдам что-то сказал насчет того, что от дождя трава вырастет быстрее, дождь на их стороне.
— Мы все должны уехать отсюда разными путями, причем как можно быстрее, — сказал Руфус. — Заканчиваем работу и уходим.
Лопату и вилы они повесили среди других инструментов в конюшне. Все собрали вещи, и Эдам запер дом. В какой-то момент Руфус сам вынул продукты из холодильника и оставил дверцу открытой, чтобы растаял лед. Эдам закрыл парадную дверь и постоял перед ней, как будто не мог оттащить себя от нее.
Дом лишился большей части своей красоты из-за злобных нападок ветров. И из-за лености, порожденной долгим жарким летом. Дождь заливал стену из красного кирпича, светлые сухие островки выделялись на фоне потемневших от влаги. Когда он впервые увидел дом, тот будто бы плыл на облаке из золотого тумана, сейчас же он был окружен дебрями, лужайками с клочковатой травой, потерявшими форму кустами и погибшими от жары деревьями. Грязновато-серые тучи неслись по небу над плоской крышей — глянцевой от дождя и поэтому сверкающей.
Однако Руфус признался себе, что красота природы и архитектура ничего для него не значили. Главным для него были тепло, солнечный свет и уединение. Но сейчас ему хотелось поскорее убраться оттуда. Они все забрались в «Юхалазавр», и он вырулил на проселок. Эдам сидел рядом, остальные на заднем сиденье. Открытая часть дороги сменилась туннелем из ветвей, с которых на крышу машины капала вода. Никто не решался даже искоса взглянуть на хвойный лес. На вершине они выехали на бескомпромиссно яркий серый свет, на открытую, ничем не защищенную дорогу с раскиданными по обеим сторонам лугами, низкорослые деревья пригибались к земле, как старики в плащах. «Подобия Эдама, не мои», — морщась, подумал Руфус.
Никто не спросил, куда он их везет. Все молчали. Эдам сжимал ногами старую сумку для гольфовых клюшек, и Руфус догадался, что там ружье. Наверное, они проехали целых две мили, прежде чем встретили другую машину. Руфус обогнал автобус, идущий в Колчестер, и высадил двоих, чтобы они могли сесть на него. Эдама он довез до Садбери, чтобы тот успел на поезд, и там они расстались. Вылезая из «Юхалазавра», Эдам сказал:
— Прощай, Руфус, на веки вечные. |