Ипполит Патар поднялся с места, грудь его наполнилась воздухом, и он вздохнул так, как вздыхают пловцы, выныривая наконец после невероятно долгого пребывания под водой.

— Ах, мсье Латуш! Какое же облегчение вы доставили мне своими словами! Не скрою, что, наслушавшись всех этих историй от вашей Бабетты, я и сам начал сомневаться в простой истине, очевидной для всякого здравомыслящего человека.

— Да-да! — тихо засмеялся Мартен Латуш. — Представляю… Шарманщик! Воспоминания о Фюальдесе… мои встречи с Мортимаром и д'Ольнэ, их последующая смерть… Страшные слова, прозвучавшие в моем таинственном кабинете…

— Верно, верно! — перебил Ипполит Патар. — Я уже не знал что и думать!

Мартен Латуш, демонстрируя большое доверие и дружелюбие, взял руки постоянного секретаря в свои.

— Мсье, — сказал он, — прошу вас в мой таинственный кабинет. — И улыбнулся: — Надо, чтобы вы узнали все мои тайны… Хочу вам довериться, такому же старому холостяку, как и я… Вы поймете меня! И не слишком меня жалея, только улыбнетесь!

Увлекая за собой постоянного секретаря. Мартен Латуш подошел к двери своего таинственного кабинета и открыл ее особым ключом.

— Это ключ, который я никогда не выпускаю из рук, — уточнил Латуш. — Вот моя пещера! — произнес хозяин и толкнул дверь.

Это была тесная, всего в несколько квадратных метров, комнатка. Окно еще было открыто. На паркетном полу лежали перевернутые стол и кресло, а бумаги и другие вещи в беспорядке валялись по разным углам. Стоявшая на пианино лампа тускло освещала странные музыкальные инструменты, развешанные на стенах. Оказавшись посреди всего этого хлама, мсье Патар удивленно посмотрел на Латуша. А тот, тщательно закрыв дверь на ключ, подошел к окну, выглянул на улицу и лишь после этого закрыл окно.

— На этот раз, — сказал Латуш, — похоже, он ушел. Видно, понял, что и сегодня ничего не получится!

— О ком это вы? — поинтересовался Ипполит Патар, вновь утративший спокойствие.

— О нем, о шарманщике, как его называет Бабетта.

Он спокойно поставил на ножки стол и кресло, широко, по-детски улыбаясь постоянному секретарю. А потом тихо сказал:

— Видите ли, мсье постоянный секретарь, здесь я действительно у себя дома! Такого порядка, как в других комнатах, здесь, конечно, нет, ведь Бабетте вход сюда запрещен! Именно здесь я прячу свои музыкальные инструменты, всю свою коллекцию. Если бы Бабетта когда-нибудь узнала, она бы все спалила! Честное слово! И мою старинную северную лиру, и мою арфу менестреля, которой не меньше четырех столетий. И мой набулон![4] И мой псалтериум! И мою гитерну! Ах, мсье постоянный секретарь, вы еще не видели мою гитерну? Взгляните на нее! И на мою архилютню! И на теорбу! Все в огонь! И мою мандо-ру… Посмотрите же, посмотрите на мою гитерну! Знайте, это самая древняя из известных гитар! А Бабетта бросила бы все это в огонь! Да-да! Говорю вам! Ведь она терпеть не может музыку! — И Мартен Латуш тяжело вздохнул, отчего у Ипполита Патара защемило сердце.

— И все это, — продолжал старый меломан, — все это из-за того, что она выросла и была воспитана на этой глупой истории с Фюальдесом. Во времена нашей юности в Родезе только об этом и говорили! Обо всех этих шарманщиках, крутивших ручки своих шарманок в то время, как Банкали убивали того беднягу.