– Я бы поостерегся назвать Матильду мудрой государыней, - осторожно высказался Радульфус, - она слишком хорошо помнит, как многие лорды и рыцари клялись в верности ей, потом переметнулись к Стефану, а теперь, видя, что сила на ее стороне, опять потянулись к ней. Немудрено, что порой у нее возникает искушение поддеть кого-нибудь из них, - по-человечески это понятно, хотя и неразумно. Удивляет меня другое: войдя в силу, она повела себя холоодно и надменно даже с теми, кто, несмотря на все лишения и невзгоды, хранил ей неизменную верность. Так поступать с людьми, долго бывшими ее опорой, - черная неблагодарность и великая глупость.

«Пожалуй, это обнадеживает, - подумал Хью, не сводя глаз с худощавого спокойного лица аббата. - Видать, когда эта особа почувствовала вкус власти, у нее ум за разум ашел, иначе нипочем не стала бы задирать нос перед такими людьми, как Роберт Глостерский».

– Епископа-легата она смертельно обидела тем, - Продолжал Радульфус, - что отказала сыну Стефана в получении титулов и прав его отца на Булонь и Мортэн, сославшись на то, что король в плену. А между тем это было бы только милосердно и справедливо. Но куда там - она и слышать об этом не пожелала. Дошло до того, что епископ Генри покинул ее двор, и ей стоило больших трудов заманить его обратно.

«Одна новость лучше другой, - рассудил Хью. - Если Матильда из пустого упрямства нанесла оскорбление епископу Генри, то, наверное, способна собственными руками загубить все, что далось ей ценой немалых усилий. Нрав у императрицы такой, что, получи она корону, того и гляди, запустит ею в того, кто попадется под горячую руку».

Хью прикинул возможные варианты развития событий и решил, что для него все складывается не самым худшим образом. Императрица отнимала земли у одних лордов и жаловала их другим. Она надменно третировала своих новых сторонников, давая понять, что не забыла, как они служили ее врагу, и кое-кого уже оттолкнула, без коца поминая былые обиды. Право, претендентам на спорный престол порой не мешает проявить забывчивость. «Ну да Бог с ней, - решил Берингар, - если так и альше пойдет, еды ей не миновать и пенять будет не на кого».

После долгой беседы Хью наконец поднялся и собрался уходить. Теперь он неплохо представлял себе, как развернутся дальнейшие события. Понятно, что даже императрица, при всем своем упрямстве, способна взяться за ум, и тогда не исключено, что ей удастся попасть в Вестминстер и короноваться. Не стоит недооценивать внучку Вильгеьма Завоевателя и дочь Генриха I. Правда, с другой стороны, мстительность и неуступчивость, отличавшие всю эту породу, могли сослужить ей дурную службу.

Хью и сам не знал почему, уже ступив на порог, он обернулся и спросил:

– Отец аббат, этот Рейнольд Боссар… Вы говорили, что он служил в войске императрицы. А чьим он был вассалом?

Всем, что удалось узнать, Хью вскоре поделился с братом Кадфаэлем. Свои ысли и соображения он оттачивал в беседе с другом, словно клинок на оселке. Кадфаэль, хлопотавший над молодым вином, что начинало изрядно бродить, казалось, вовсе не слушал приятеля, однако Хью не ошибался на сей счет. Он знал, что у монаха острый и чуткий слух, улавливающий любую интонацию. Время от времени Кадфаэль поглядывал на собеседника, как бы для того, чтобы удостовериться, что верно понял услышанное.

– Пожалуй, сейчас тебе стоит выждатть да поглядеть, как дальше дела пойдут, - промолвил наконец монах, - и, наверное, не помешало бы послать в Бристоль надежного человека. У императрицы ведь нет других заложников, кроме короля. Если он вырвется на сободу или, положим, удастся пленить графа Роберта, Бриана Фиц-Каунта или какую-то другую важную птицу им под стать, ты сразу почувствуешь под собой твердую почву.