VIII

Когда мы вернулись в домик, где ютились оставшиеся в живых полярники, то обнаружили, что там уже почти никого не осталось, кроме доктора Бенсона и двух тяжелораненых. Теперь здесь царили холод и запустение. Рваная одежда, кучи матрасов, вылинявшие одеяла, рукавицы, миски, ножи и личные вещи — все это в беспорядке валялось на полу. Несчастным, и правда, пришлось довольно туго, так что им было не до этих пустяков, особенно сейчас, когда к ним, наконец, пришла долгожданная помощь, наполнив их сердца радостью и надеждой. Все, что они хотели унести с собой, так это свои собственные ноги. И я нисколько не винил их за это.

Эти двое, судя по всему, так и не пришли в сознание; их лица, обращенные в нашу сторону, были сильно обморожены и покрыты страшными рубцами. Раненые то ли спали беспробудным сном, то ли уже были при смерти — кто его знает. Поэтому, не желая рисковать, я позвал Бенсона — тот, закрыв за собой дверь, вышел к нам наружу, и мы, свернув за угол домика, укрылись за его западной стеной.

Я повторил ему все, что сказал капитану и Хансену. Ему необходимо было знать, поскольку он, как врач, имел самое прямое отношение к уцелевшим людям с «Зебры». Мой рассказ потряс Бенсона до глубины души, однако свои чувства он ничем не выдал. Таким образом, отныне только три человека из экипажа «Дельфина» знали правду, а вернее — полуправду. Но этого было вполне достаточно. И я очень надеялся, что о случившемся больше не узнает никто.

Затем в разговор вступил Свенсон: ведь Бенсону понять его было проще, чем меня. Свенсон спросил:

— Где вы решили разместить тех, кого уже переправили на борт?

— В самых удобных местах — в офицерских каютах и матросских кубриках, чтобы все, как говорится, были под рукой. — Он ненадолго замолчал, а потом прибавил: — Я же не знал, что у нас произошли… гм… серьезные перемены.

— Это уж точно. Половину из них надо поместить в кают-компанию, а остальных — в столовую команды… хотя нет, пусть остаются в кубриках. Им там будет удобно. А если они удивятся, скажите, мол, так надо, поскольку они должны находиться под постоянным наблюдением врача. А себе в помощники возьмите доктора Джолли — он, похоже, знает толк в медицине. Пусть он поможет этим бедолагам раздеться, приготовит им горячую ванну, а потом обеспечит всех чистым бельем. Доктор Карпентер тут сказал, что при сильных ожогах главное, чтобы инфекция у пострадавших не распространялась дальше.

— А что делать с их вещами?

— Вы соображаете быстрее, чем я, — пробурчал Свенсон. — Все вещи нужно собрать и пометить. Это относится и к содержимому карманов. Одежду, к сведению всех, надо будет выстирать и продезинфицировать.

— И тем не менее было бы интересно знать, что мы все-таки ищем? — полюбопытствовал Бенсон.

Свенсон взглянул на меня.

— Бог его знает, — сказал я. — Это может быть все что угодно. Но одно ясно совершенно определенно: оружия нам не найти. Однако будьте особенно осторожны, когда станете помечать перчатки — по возвращении в Англию мы отдадим их на экспертизу, чтобы выяснить, есть ли на них селитра: ведь после выстрела она непременно должна остаться.

— Если кто-то из них ухитрился пронести на борт штуковину размером больше почтовой марки, я ее найду, — заверил нас Бенсон.

— Вы уверены? — спросил я. — Даже если вы сами пронесли ее на борт?

— Что? Я? Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

— Я говорю, что эту самую штуковину могли вам подсунуть в медицинскую сумку или хотя бы в карманы — так, что вы бы и не заметили.

— Господи всемогущий! — Бенсон принялся лихорадочно рыться в карманах. — Такое даже не могло прийти мне в голову.