– Это место не подходит для мадам Баттяни, – проворчал он своему кучеру. – Поищи другое, или мы продолжим путь вниз по реке.

– Ахилл, – мягко сказала Элеонора, убирая ему волосы с лица и стараясь не выдать свою тревогу, – ты не в том состоянии, чтобы продолжать путь. Это место прекрасно подойдет. Эрве говорит, что здесь чисто.

Шаркая, подошел Эрве:

– Это так, месье. Хозяйка двора поддерживает его в чистоте и порядке. На мой взгляд, и кухня неплоха. И здесь будет спокойно. Базарный день был вчера у причалов, до следующего еще шесть дней без всего этого гвалта. Но мадам будет говорить с хозяйкой по-немецки. Вдова Трабен не знает французского.

– Ты, оказывается, подыскал его специально, – саркастически заметил Ахилл.

– Да, именно так, – отозвалась Элеонора, – и спасибо Господу за это, а то он не смог бы привезти нас сюда и те оставшиеся гвардейцы догнали бы нас.

В ее голосе звучала нотка раздраженной мольбы.

– Мы не останавливаемся на постоялых дворах у реки в два утра, потому что нам не до веселья. Ты ранен, черт подери. Тебе нужен отдых и уход. Мы должны остановиться здесь. Никто больше нас не настигает. За нами гонится помешанный на политике иезуит, думающий, что ты в союзе с баварцами, и, если ты помнишь, некая известная настоятельница, которая всего лишь, может быть, разозлилась, что ты так грубо нарушил ее планы. Не будем упоминать монастырь, полный свихнувшихся монахов, желающих покарать своего последнего новообращенного. – Элеонора положила ладонь на перевязанную руку Ахилла, который напряг мускулы, чтобы сопротивляться боли.

– Тебе нужно отдохнуть. Пусть Эрве скажет вдове Трабен, что нам нужна комната. В конце концов, насколько менее приличной может она оказаться по сравнению с резиденцией жены племянника последнего епископа?

– Хорошо, – согласился Ахилл, его голос был даже слабее, чем ожидала Элеонора. – Хотя я потеряю лебедя.

Элеонора покраснела от самой шеи, так и оставаясь пунцовой, когда Эрве знакомил их с приятной полной женщиной, вдовой хозяина постоялого двора. Бросая лукавые улыбки на кучера, хозяйка лениво провела их наверх и открыла дверь в плохо обставленную, но вылизанную до блеска комнату.

– Тут светло, солнечно и много воздуха, – заверила она их на чистом немецком языке. Она зажгла масляную лампу на туалетном столике, где также находились зеркало и экзотический гребень из слоновой кости – свидетельства пребывания постояльцев, останавливавшихся здесь прежде.

Вдова подошла к огромной простой дубовой кровати, похлопала ладонью по обычному полотняному стеганому покрывалу и, улыбнувшись Эрве, сказала:

– И постель удобная и мягкая.

Почти обессилев и зная, что Ахиллу гораздо хуже, чем ей, Элеонора улыбнулась как можно более доброжелательнее и ответила:

– Прекрасная комната, фрау Трабен, – намеренно величая хозяйку более высоким рангом, чем она имела в действительности. Женщина ответила еще одной улыбкой, образовавшей ямочки на щеках, но Элеонору не поправила.

– Но мой му… то есть mein herr совершенно ослаб после нашего долгого… путешествия. Не могли бы вы принести немного воды и вина и, если можно, легкий ужин? И если у вас есть какая-нибудь чистая ткань, которую вы могли бы порвать…

Вдова сделала реверанс.

– Что пожелаете, мадам, – ответила она, бросая искоса хитрый взгляд на молчавшего Ахилла, все еще одетого в монашескую рясу и грубое одеяло. – И больше ни о чем не беспокойтесь. Пока мне платят, я не интересуюсь тем, что меня не касается.

Она подбросила в воздух гульден, щедро выданный ей Эрве, и снова спрятала его в карман.