|
Особенно если учесть, что Ивонн всю ночь крутилась вокруг, несмотря на мои усилия как–то ее нейтрализовать. Ивонн то уговаривала меня написать цикл статей о том, как справляться с подобными ситуациями, то хватала Хелен и начинала причитать «Мы все так его любили». Никакой пользы от нее не было, скорее наоборот. Наконец я придумала, как убить сразу нескольких зайцев: попросила Ивонн сходить в круглосуточную аптеку купить валерьянки и чего–нибудь еще успокоительного по ее выбору (коробочка для лекарств в ее собственной сумке от Прады оказалась прискорбно пуста). Можно было подумать, что это Эйзенхауэр предложил ей взять на себя командование на Омаха–Бич. Продемонстрировав устрашающее рвение, она перед уходом не меньше восьми раз облобызала каждую из нас и наконец умчалась исполнять возложенную на нее миссию.
Не успела дверь за ней как следует закрыться, как Хелен спросила: – Как ты думаешь, что на самом деле случилось с моим Тедди? Вопрос ошеломил меня, как и ее холодный, отрывистый тон. Было в ее голосе что–то такое, что заставило меня поежиться. Так как до этого мне никогда не приходилось общаться с человеком, на которого свалилось бы такое несчастье, я решила, что должна ответить на вопрос. Но насколько искренной я хочу быть? – Я не знаю, – ответила я нам обеим. – Кто бы это ни сделал, пусть он сгорит в аду, – тем же ровным тоном произнесла она, а я почувствовала в животе неприятный холодок. Неуверенно кивнув, я получила в ответ напряженную полуулыбку. Холодок превратился в ледяную глыбу, и я поняла – Хелен что–то знает. На какое–то мгновение я даже пожалела, что Ивонн ушла. Я была сбита с толку, мне нужен был кто–то третий, чтобы восстановить равновесие. Для собственного спокойствия я попыталась было сменить тему, но потом подумала, что если действительно собираюсь раскрыть это преступление, не могу отступить в первой же щекотливой ситуации. В то же время я не могла тут же превратиться в Филипа Марло, поэтому решила применить излюбленный прием, который так оживляет споры с бой–френдами – поменяться ролями. – А как ты думаешь, Хелен, что произошло? Подбородок Хелен мгновенно окаменел, выражение лица стало куда более холодным. Я заставила себя встретить ее взгляд и не начать извиняться, как я обычно делаю даже в тех случаях, когда не считаю себя виноватой, но хочу поскорее проскочить неприятный момент. Если она чувствует себя оскорбленной, то пусть объяснит, почему. – Я думаю, что моя жизнь кончена, – наконец ответила она, слегка смягчившись. Дорогая Молли, как мне жить дальше, когда я лишилась самого важного, что было в моей жизни? Этот вопрос, в разных вариациях, мне задавали гораздо чаще, чем вы можете себе представить, зная, что наш журнал ориентирован в основном на молодежь и моим двадцатилетним читателям предстоит пережить еще немало ударов в челюсть, прежде чем им понадобятся зубные протезы. – Нет, это не так, – как можно мягче сказала я. – Будет нелегко, но ты справишься. – Вопрос в том, хочу ли я? – ее тон не стал теплее, но по лицу потекли слезы. Я не могла определить, это слезы сожаления или гнева, даже когда она продолжила. – Я не могу передать, каково это, так горько сожалеть… – Сожалеть о чем? Несколько очень долгих мгновений она смотрела на меня тяжелым взглядом, как будто взвешивая про себя какие–то за и против. Я почти уверена, что она уже собиралась заговорить, когда телефонный звонок заставил нас обеих подскочить. Я ответила, но Хелен резко выхватила трубку, желая положить конец нашей беседе. Звонил Чарли, брат Тедди, из Миннеаполиса. Хелен начала бегло пересказывать ему факты в том виде, в каком они ей были известны, и я отступила. Я отправилась на кухню выпить воды. На самом деле мне ужасно хотелось есть и пить, и я бы с удовольствием проверила, какой сорт мороженого предпочитает Хелен или, еще лучше, какую марку вина Тедди держит в холодильнике, но хорошее воспитание не позволяло мне вести себя по–свински. |
