Изменить размер шрифта - +
И сказал, что готов уступить роскошную анфиладу комнат на проспекте Свободы (поскольку переезжал в персональный особняк, построенный Стоеросовым на месте снесенных боярских хором, печные изразцы которых не пропали, а перекочевали в бассейн карлика). Но и к самым заманчивым предложениям мой двойник остался холоден. Картина выглядела символичной (если не библейской): жаждущие крови носфераты обступили жертву и терзали ее:

— Отчего не хочешь сотрудничать? Мы всего-то и намерены тебя искусать, опустошить, распять… Выпить соки, полакомиться печенью, почками, сухожилиями… Отчего у тебя в глазах недоверие и пессимизм? И вообще — почему грусть? Ты, может, не веришь в будущее?

— Потому что вам и таким, как вы, доверено решать. И вы уполномочены задавать подобные изуверские вопросы, — сорвалось у меня с языка.

Я складно придумал: познакомить фельдшера с блюзкой, такой же непреклонной, как он…

Незадолго до моей выписки из больницы его нашли в подъезде, исколошмаченного бейсбольными битами.

 

В дополнение к известным приметам (нельзя говорить могильщикам «до свидания» и входить на кладбище через широко открытые ворота) дам еще совет: не притягивайте, не привлекайте внимание Смерти неосторожными мыслями и поступками. Если во сне увидели гибель, не рассказывайте никому. Смерть, карауля каждый шорох возможной жертвы, тотчас обрадуется: «О ком речь?» И обратит взор на того, кого ей, подслеповатой, вытолкнули на лобную расправу. И возрадуется: «Хорошая пожива! Почему раньше ее не замечала?»

Не указывайте на отмеченных болезнью, невезением, либо вашим расположением и сном кандидатов!

На фоне ужасного избиения, которое завершилось для фельдшера не столь обтекаемо, как моя авария — для меня (несчастного не могли вернуть в сознание, ему не могли срастить позвоночник), ко мне в палату зачастил лысенький толстый человечек с расплывчатым взглядом за стеклами очков. В меру необаятельный, в меру недалекий. Всю жизнь он ждал: повезет. И дождался. Работал диспетчером в аэропорту. Самолет загорелся и взорвался на старте, счастливец успел запечатлеть взметнувшийся язык пламени. Больше десяти лет он караулил подобный миг и оказался единственным обладателем уникального видеодокумента. Спецслужбы не могли определить: что стало причиной взрыва — поломка двигателя или подложенная бомба? Мой визитер обещал приоткрыть завесу. Он хотел, непременно хотел лично прокомментировать случившееся — с экрана.

В тот день, когда я посмотрел захватывающую пленку, навестить меня приехал Златоустский-Заединер. Диссидент пребывал в замечательном настроении, ему тоже (как и Фуфловичу, как и авиадиспетчеру) перло, он наконец завершил бракоразводный процесс, причем весьма неожиданным и выигрышным образом — заказав Пипифаксову семейный портрет-композицию: жена в гробу и утопает в хризантемах, а рядом неутешный муж, Златоустский каждый день устраивал многочасовые репетиционные смотрины (сгодился лишний гроб, купленный про запас братьями-филологами для почившей мамаши). Супруга то ли устала позировать, то ли свыклась с ролью… Но так и осталась лежать со сложенными на груди руками. Освободившийся для новых любовей Златоустский хотел теперь — по моему примеру — запустить сериал о внезапно и трагически покинувшей его половине (и попутно заработать). Он сел вплотную к моей койке — больной гриппом, чихая и кашляя, и принялся выяснять: почем отваливают за серию… В его присутствии из меня стали выдергивать швы. Размотали перевязку. Лицо новоиспеченного вдовца и сериальщика вытянулось. Пробормотав невразумительно и трижды сплюнув через плечо, Златоустский дунул вон из палаты. Я не мог понять, из-за чего. Подошел к зеркалу и обомлел. На меня смотрел незнакомец. Но это был я. Раздробленные косточки сложились в панно неожиданно приятной конфигурации.

 

Мертвые могут все.

Быстрый переход