— Понятно, — кивнул Каценеленбоген, — я понимаю.

Он вынул из портфельчика тонкую папку с бумагами, а также пять пачек зеленоватых денег.

Папку он отложил в сторону, а деньги с милой улыбкой осторожно разместил на углу стола.

— Я не знаю, куда их положить, — сказал он, улыбнувшись еще ласковее, — вы уж сами… Здесь ровно пятьдесят.

Валуев кивнул и небрежно сгреб деньги в ящик стола.

— А это, — Каценеленбоген открыл папку, — это уже дела общественные. Спонсорская помощь томящимся, так сказать, в неволе заключенным. Вот документы на получение от фирмы «Авиценна» товаров гигиены. Адрес склада указан. Это — накладная, по которой вы получите семьдесят пять телевизоров. Здесь… так, где он… ага! Оплаченный счет на косметический ремонт здания со стороны Невы. Ну, тут еще всякое разное, я вам позже расскажу. И главное…

Каценеленбоген внимательно посмотрел в глаза Валуеву, и тот увидел, что взгляд визитера совсем не такой добрый, как его улыбка. Скорее, он был даже холодным и жестоким.

— Главное… Упаси вас боже перепутать личную шерсть с государственной. Если мы, я имею в виду себя и других финансово участвующих в этом деле людей, говорим: это — вам, а это — зэкам, значит, так оно и должно быть. Буду совершенно откровенен. Это, знаете ли, облегчает взаимопонимание. Нашего привычного российского воровства мы не потерпим. Если нам станет известно, что вы — я имею в виду администрацию тюрьмы — прикарманили хотя бы одну пачку сигарет из того, что предназначено заключенным… В общем, лучше бы этого не было. У нас хорошие информаторы везде, так что…

Каценеленбоген улыбнулся и снова превратился в этакого милого и доброго еврейского дядюшку.

— Но я думаю, что никаких проблем у нас с вами не возникнет, — закончил он свою речь. — Что-то сегодня жарко… У вас есть «Боржом»?

И разговор перешел на более спокойную тему подготовки тюремного двора к концерту.

Это было вчера, а сегодня, войдя в кабинет, Валуев подошел к стенному шкафу, открыл его и достал бутылку армянского коньяка двадцатилетней выдержки. Налив рюмочку, он поставил бутылку на место, закрыл шкаф и уже поднес коньяк к губам…

В это время во дворе тюрьмы раздался дикий визг, будто сразу тысяча автомобилей затормозила юзом, потом прозвучал оглушительный электрический щелчок, а после этого чудовищный голос спокойно произнес:

— Раз, два, три. Раз, два, три. Проверка.

Таким голосом мог бы говорить великан, с любопытством наклонившийся над «Крестами» и думающий о том, растоптать этот игрушечные домики сразу или погодить немного.

Валуев облился коньяком и замер.

Его истерзанное страхом, ненавистью и жадностью сердце забилось, как лягушка, пойманная цаплей, и он выронил рюмку, с тихим звоном и плеском разбившуюся у его ног. В глазах потемнело, ноги стали холодными, а руки задрожали и ослабли.

Усилием воли выдавив из себя дрожь, Валуев посмотрел на разлившийся коньяк и хрипло произнес:

— Блядь!

Привычное заклинание вернуло ему уверенность, он прокашлялся и, снова налив себе в другую рюмку коньяка, выпил его одним глотком.

Подумав, Валуев поставил пустую рюмку в шкаф и, приложившись к горлышку, сделал несколько крупных глотков.

— Во, теперь другое дело, — севшим голосом уловлетворенно сказал он, — а то эти рюмочки… Блядь.

Убрав бутылку, Валуев сел за стол, закурил и выдвинул ящик, в котором со вчерашнего дня лежали спонсорские доллары. Вытащив все пять пачек, он собрался пересчитать деньги, и вовсе не из недоверия, а просто из любви к этим таким приятным, шершавым, зеленоватым листочкам, в которых, как пелось в одной из песен Романа Меньшикова, было все — богатство, власть и слава.