Патриарх Кирилл — не только русский патриарх, но и патриарх вселенский. Его понимание мира носит поистине вселенский, космический характер. Сегодня, когда человечество меняет кожу, когда отступает старый мир, огрызаясь баллистическими ракетами и бомбами, когда трескается по швам либеральная модель, когда человечество восстаёт, стремясь свергнуть либеральную диктатуру, попирающую в человеке человека, Россия вновь готова произнести вменённое ей слово жизни. Из уст России, из уст мученицы и страдалицы, которая весь XX век провисела на дыбе, будет изречено это божественное слово жизни.

Град на холме, о котором надменно возвещают американские гегемоны, — этот град на холме отступает и рушится. В мире взрастает другой — русский холм. И на этом холме — храм.

В день своего юбилея патриарх Кирилл окружён благоговейным почитанием православных всей земли, благоговейным почитанием всех живущих в России народов. Он — надежда и защита людей. Он — один из столпов государства российского: могучий столп, увитый виноградной лозой.

Слово о Животове

Геннадий Васильевич Животов — пожалуй, не художник, и работы его — не рисунки, не граффити, не гравюры. Его работы — наскальные изображения. Каждую неделю в урочный час Геннадий Животов поднимается на скалу и своим кресалом высекает на этой скале очередной сюжет. Может быть, издалека это действительно похоже на охоту дикарей на мамонтов или ритуальные пляски. Это черно-белый, мощный сюжет. Когда исчезнут в мире все газеты, все компьютерные устройства, будут испепелены все города, зарастут все дороги, останется эта гигантская скала, скала русского времени, и на этой скале от самой вершины до пят будут нанесены животовские наскальные изображения.

Животов — охотник за временем. Он сторожит это время. Когда в течение недели его не видно, кажется, что он где-то притаился, и чего-то выжидает. Словно он спрятался в какой-то норе или замаскировался, накрыл себя маскхалатом или надел себе на голову ком сена, цветов или веток. И вдруг через неделю он неожиданно выскакивает и набрасывается на это прошедшее время. Оно пищит, визжит, хочет ускользнуть от него. Животов жестко сжимает его в своих руках, душит его и в таком застывшем, остановившемся и покоренном виде вносит в свои рисунки. Так Животов, неумолимо двигаясь вперед, раскладывает на кванты время сегодняшнего русского мира. Если сложить все его работы, все его картины, то могут исчезнуть швы, и протянется огромная лента — лента русских хроник, лента современных русских событий.

Но, может быть, не Животов охотится за временем, и не Животов наполняет свои рисунки персонажами наших сегодняшних схваток, битв, радений, уродливых пиров, возвышенных подвигов? Может, не он охотится за временем, а время охотится за ним?! Оно поднимает его каждый раз с постели и толкает к этой горе. И он рисует и пишет свой очередной сюжет, и только потом из этого сюжета его персонажи выходят в мир и создают галерею своих потрясающих по выразительности, уродливых или прекрасных ликов.

Животов — человек двух эпох. Ему досталась Советская эра. Он выпил эту чашу красного советского вина и на всю жизнь опьянел от этой чаши. Когда случилась беда, и рухнула Красная Империя, когда все Красные духи-ангелы улетели с Земли, и все защитники и часовые Красной страны вдруг куда-то канули, остался Животов. И он поднял восстание.

Животов — это восставший художник. Животов — это человек, который поднял бунт против случившейся великой трагедии, и такое ощущение, что он, бунтарь, один отражает всю эту обрушившуюся на Советскую страну беду, всю эту страшную нечисть, все это колдовское сонмище.