Когда Элинор остановилась у клумбы с лавандой, он остался стоять, не приближаясь к ней. Этот сад, и ночь, и аромат лаванды, и близкая разлука – все было опасным соблазном. Птицы молчали, но раздавалось пение цикад, и в этом таинственном мраке все казалось покрытым серебром, даже лицо Элинор, освещенное луной. Когда она подняла на него свои глаза, они были бездонными темными озерами, в которых можно было утонуть. Саймон еле сдерживал себя от желания.

– Если мое предложение совпадает с твоим желанием, мой господин, я напишу сэру Андрэ, чтобы он отправил дополнительный отряд вооруженных рыцарей из замка Роузлинд. Куда и когда – это скажешь ты, – сказала Элинор ровным, бесстрастным голосом, каким она всегда обсуждала деловые вопросы.– Так как я нахожусь под опекой короля и думаю, что королева будет держать меня при себе, нет необходимости в большом отряде для защиты замка Роузлинд. Воины только едят и пьют, не зная, чем занять себя, ссорятся или притесняют серфов. Я думаю, будет разумно послать их с тобой в Уэльс.

Волшебная ночь, сладкий пьянящий воздух, неземная красота Элинор в лунном свете так не вязались с ее ровным бесстрастным голосом, что Саймон разразился смехом. Обезоруженный, он подошел ближе. Элинор тоже сделала несколько шагов к нему, положила руки ему на грудь – и посмотрела на него в удивлении. Прикосновение ли, или движение рук, похожее на сопротивление, которого на самом деле не было, полуоткрытые губы, которые словно хотели спросить то, что так и не будет спрошено, – все это вихрем закружило Саймона и лишило его рассудка.

Его смех прервался внезапно, он наклонился к лицу Элинор, его губы жадно потянулись к ее губам.

Десять долгих дней и ночей после того поцелуя на поле кровавой битвы Саймон мучился от ужаса при мысли о том, что Элинор не может полюбить его, и от надежды, что она все же его любит. Но он старался отогнать эти мысли прочь. Саймон не обнял Элинор. Если она подарит ему прощальный поцелуй – это будет означать одно, но если она подарит ему поцелуй страстный – это будет уже совсем другое.

Для Элинор не было никаких сомнений, каким поцелуем ответить Саймону. Она подняла руки и обвила ими шею Саймона. Ей не надо было повторять, когда приоткрыть губы и что делать с языком. Она хорошо усвоила этот урок. Пока им было достаточно долгого поцелуя. Хотя Саймон хорошо знал, что такое страсть, любовь была для него таким же новым чувством, как и для Элинор. Впервые в жизни его больше заботило то, чтобы, прежде всего Элинор было хорошо.

Для Элинор это было удивительное повторение чуда. Часто, когда она танцевала с Саймоном, или разговаривала с ним, или просто смотрела на него через всю залу, полную людей, ее сердце трепетало в груди, но за этим не наступало обволакивающего чувственного томления плоти. Она уже начинала сомневаться в том, что бывают такие ощущения, считая, что это все придумывают. Сейчас у нее не было сомнений на этот счет. Тепло губ Саймона проникло в нее, руки стали вялыми и податливыми, но продолжали крепко сжимать шею Саймона. Затем теплая волна прошла вниз, по груди, животу, бедрам. У Элинор задрожали колени. Подчиняясь воле инстинкта и зову плоти, она буквально вдавила свое тело в тело своего возлюбленного.

На Саймоне в тот вечер не было военных доспехов. И он, и Элинор были одеты в легкие летние одежды. Тепло ее послушного тела возбуждало и зажигало его. Его руки мягко скользнули вдоль ее спины к ягодицам и сжали их, прижимая ближе к себе. Элинор раньше не приходилось наблюдать волнение мужской плоти, но она видела жеребцов, охотившихся за кобылами. И сейчас у нее не было сомнения по поводу того, что, пульсирующее и растущее, вжималось в нее. Но Саймон был слишком высок, и Элинор подтянулась повыше, так, чтобы направить это давление мужской плоти туда, куда она страстно желала. Это движение дало возможность Саймону на мгновение прервать поцелуй, чтобы сделать глоток воздуха.