|
Что-то случилось?
— Нет, все в порядке. Я рада твоему возвращению, Роберт.
Он кинул на нее оценивающий взгляд. Он мог бы обладать сейчас любой женщиной из прислуги или заморской красавицей из захваченного обоза купцов из Шрусбери. Но жена его была истинным сокровищем. Никакой монетой, даже полновесным серебряным пенни старой чеканки, не вознаградить ее за каждый поцелуй.
Взглянув на письмо в ее руке, он, нахмурившись, произнес:
— Даю тебе несколько минут на то, чтобы прочитать письмо. А потом попрошу погасить огонь, который так разгорелся, что от нас с тобой останется только пепел, если ты промедлишь, и ни к чему будут тогда твои роскошные наряды, доставленные Брайаном. Я сгорю, и в моих рыцарских доспехах застучат лишь обугленные кости.
Джоселин аккуратно разгладила смятый рукой Брайана пергамент и положила его на столик у изголовья кровати.
— Пусть новости от Аделизы подождут до утра. Я хочу быть с тобой.
— Если б все твои пожелания так легко можно было исполнить.
Он начал быстро раздеваться, но Джоселин медлила. Она задумчиво глядела на бушующий в камине огонь.
— Что с тобой, любимая? Неужели братец успел чем-то отравить тебя?
Она прижалась щекой к его обнаженному плечу.
— То, о чем он говорил, незачем пересказывать.
— Однако он посмел тебя встревожить…
Роберт обнял ее своими сильными руками. Без этих объятий Джоселин уже не мыслила своей жизни. Но он так же обнимал когда-то незнакомую ей женщину Маргарет. Любил ли он ее? А когда он охладел к ней, то что с ней стало? Сгорела ли она в адском пламени ревности? И что будет с нею, с нею, с Джоселин, когда она наскучит ему?
Роберт гладил ее волосы, пропускал меж пальцев пряди, что было всегда прелюдией к их любовным ласкам.
— Ты любил ее… свою первую жену?
Джоселин тотчас пожалела, что эти слова были произнесены. Как они могли вырваться у нее? Она не хотела знать правду и жаждала ее узнать. Одно чувство противоречило другому. Он ответил после паузы:
— Да… тогда, в то время, я не знал, что на свете есть ты.
— А ты женился на ней по любви? — замирая сердцем, допрашивала Джоселин.
— Скорее из-за похоти. Я был восемнадцатилетним юнцом, а она вдовой двадцати двух лет, знающая, как получать наслаждение и как дарить его… Она учила меня, а я хотел учиться. Можно сказать, что мы оба были влюблены. Наверное, так и было.
В комнате надолго повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.
— У нее было все — красота, наряды, опыт в любви. Но у нее не было сердца. Принято говорить, что женщины — слабый пол. О нет! Она была железной, несгибаемой. За эти качества мои враги Анжу смогли бы добиться у святейшего Папы Римского возведения ее в ранг святых. А наш совместный рай скоро обратился в ад. Мы, как дикие звери, терзали друг друга, рвали на куски. И эта схватка длилась годами.
Джоселин попыталась обнять его в утешение, но де Ленгли отстранился. Он налил себе полную чашу подогретого вина и залпом осушил ее.
— Слава Богу, мы оба поняли, что нашу войну пора кончать. Кто-то из нас должен был провалиться в ад, а кто-то остаться в живых. Жребий быть живым выпал мне — не знаю, удачен ли он. Маргарет жарится в пекле, но не я ее туда отправил, хотя и радуюсь, что она там. Я ее не убивал, все это клевета.
Он заглянул на дно пустой чаши.
— Я не единожды и не дважды подумал, прежде чем исповедоваться перед тобой, Джоселин. Скажу тебе правду — я не горюю о ее смерти и не оплакиваю ее. И не ревнуй меня к теням прошлого. Что тебе наплел лживый Брайан?
— Только то, что она была первой красавицей Франции, не такая, как я…
— Они бы составили отличную пару — твой братец и Маргарет. |