Элизабет взяла безжизненную руку отца и поднесла ее к губам.

– Я искренне рада, что вы умерли счастливым, папа.

В следующую секунду сильная мужская рука обхватила ее за плечи.

– Позволь я распоряжусь, чтобы тело твоего отца внесли в дом, Элизабет. Надо позаботиться о многом, – сказал Джек.

– Да, конечно, – согласилась она, едва понимая, что он говорит ей.

Один из молодых археологов пробормотал:

– Надо сказать Али, что его… что лорд Стенхоуп погиб.

– Я скажу, – вызвался Джек.

Элизабет Гест встряхнулась – а может быть, задрожала, несмотря на удушающую жару, – гордо выпрямилась и заявила:

– Я сама скажу брату, что наш отец погиб.

С этими словами она повернулась и с достоинством королевы пошла к зданию из старинных камней, в котором жил ее единокровный брат, Али.

Элизабет до конца осознала случившееся только на склоне дня, когда начала готовиться ко сну. Она сидела одна, наполовину раздетая, и смотрела на луну.

Из-за жары пришлось похоронить лорда Стенхоупа в тот же день. Он уже лежал под песком и камнями на площадке, откуда открывался вид на Нил и на Долину царей – на те места, которые он так любил.

Элизабет гордо стояла рядом с Али, пока тот говорил об их отце, сначала по-английски, а потом по-арабски. Ей хотелось найти утешение в словах своего красивого брата-египтянина: «Человек счастлив, если может жить так, как ему хочется».

Так оно и было: папа всегда жил так, как ему хотелось.

Печальные размышления прервал стук в дверь ее дома.

Она отозвалась с непривычной вялостью:

– Да? Кто там?

– Амелия Уинтерз, – прозвучало в ответ.

Открыв синюю входную дверь, Элизабет с трудом заставила себя спросить:

– В чем дело, миссис Уинтерз?

Хорошенькая блондинка проговорила, запинаясь:

– Мне… мне так жаль… вашего отца, леди Элизабет.

Элизабет чувствовала усталость. Глубочайшую, давящую усталость. И ей было совершенно не до соболезнований ее равнодушной опекунши.

– Спасибо. Но, как вы видите, я уже ложусь.

– Я знаю, что сейчас уже поздно, милочка, но мне подумалось, что вам, наверное, будет трудно заснуть сегодня. Я… я принесла вам подогретого козьего молока. Если верить нашему повару, оно очень помогает.

Элизабет с удивлением увидела, что Амелия держит в руках серебряный поднос со стаканом и кувшинчиком. Сна совершенно не ожидала от этой женщины такой заботливости. На глазах ее выступили слезы – уже, наверное, в сотый раз за этот тяжелый день.

– Вы так добры!

– Вы совершенно измучены, миледи. Почему бы мне не помочь вам приготовиться ко сну и не уложить в постель, как сделала бы ваша добрая матушка, будь она сейчас здесь?

Элизабет не смогла бы припомнить, чтобы ее мать хоть когда-нибудь укладывала ее в постель, но вот няня действительно так делала в течение нескольких недель после смерти Анни.

Тем временем миссис Уинтерз проскользнула в дом и направилась прямо в спальню, где поставила серебряный поднос на столик у кровати.

– Ну вот, давайте переоденьтесь в ночную рубашку, а потом я налью вам стакан чудесного теплого молока. Вы перенесли ужасное потрясение, но когда отдохнете, почувствуете себя лучше.

– Не знаю, как мне вас благодарить, – пробормотала Элизабет.

– Меня совершенно не за что благодарить, – сказала Амелия Уинтерз, помогая Элизабет надеть рубашку. – Я ничего особенного не сделала.

Спустя несколько минут Элизабет, уже лежа в постели, приняла из рук миссис Уинтерз стакан подогретого молока.