Ах, Лионел! Лионел! Только ночью, в объятиях Воррика, призрак первой любви Изабеллы уходил от нее. Объятия и поцелуи мужа прогоняла этот призрак. Изабелла еще раз взглянула на Воррика.

Да, по крайней мере, она сейчас понимала, что он специально отгородил себя твердой скорлупой, чтобы спастись от предательства. Рана от предательства любимого зарастает не так легко.

«В ЭТИХ НЕЖНЫХ РУКАХ ЕСТЬ КАКАЯ-ТО МАГИЯ. НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИМИ, ЧТОБЫ ИЗЛЕЧИТЬ БОЛЬ В ДУШЕ ВОРРИКА? ЕСЛИ ТЫ СМОЖЕШЬ, ТО ОН ПОЛЮБИТ ТЕБЯ ТАК, КАК НИ ОДИН МУЖЧИНА НЕ ЛЮБИЛ НИКОГДА ЖЕНЩИНУ».

«Я постараюсь, – поклялась Изабелла самой себе. – Клянусь перед Богом, я постараюсь!»

* * *

Огромный шумный Лондон раскинулся по берегам Темзы хаотичной беспорядочностью строительных нагромождений. В воздухе разносились призывные крики купцов, торгующих вразнос своими товарами, и каждый старался перекричать своего конкурента, расхваливая достоинство продаваемых товаров. Улица Темблезик представляла собой тесное нагромождение магазинов тканей, перед которыми продавцы выставили тележки с отрезами тканей самых разнообразных видов и расцветок. На Вэфт-Чип находились более элегантные учреждения и мастерские золотых дел мастеров и ювелиров, которые резко отличались от мелких лавочек торговцев селедкой, скобяными товарами и вином. Их можно было увидеть на улице Темз, где в ноздри бил запах только что пойманной свежей рыбы и резал слух громкий стук молота о наковальню. Часто нахальные торговцы заговаривали с прохожими, и несчастные попавшиеся покупатели были вынуждены выслушивать целую гору требований, просьб и пожеланий, прежде, чем они либо покупали предлагаемый для выбора товар, либо отделывались от настойчивого продавца, угрожая вызвать охрану.

Время от времени то здесь, то там возникали стычки на улицах, и особенно на доках, где с лодок и барж, переполнявших причал, выгружали все товары из заморских стран. Среди множества запахов Изабелла различила запахи гвоздики и корицы, которые носились в воздухе, смешиваясь с ароматом только что испеченного хлеба и кондитерских изделий, доносившихся из булочных. С самой Темзы донесся специфический запах сырости, который прянее легкий ветерок, взволновавший спокойную поверхность реки, поднявший небольшие волны, тихо плескавшиеся о пирсы и корпуса кораблей.

Вместе с ветерком возникли тихая трель флейты и бренчание струн лютни бродячих менестрелей, которые переходили из угла в угол, останавливаясь то здесь, то там, пели, чтобы получить хотя бы небольшое вознаграждение. Выступали мимы, акробаты и жонглеры. Изабелла увидела человека с обезьяной, которая танцевала под звуки колокольчика и протягивала гнутую жестяную банку для сбора монет. Звон монет заглушили аплодисменты, которые в свою очередь уступали звуку голосов, предупреждавших: «посторонитесь, посторонитесь!». На смену ему послышался цокот копыт и стук колес повозки, которая грохотала по мостовой и заставила толпу разбежаться врассыпную. И обязательно какой-нибудь нерасторопный бедняга был растоптан лошадью какого-то нетерпеливого лорда или раздавлен в лепешку под колесами быстро несущегося экипажа. У Изабеллы перехватило дыхание, когда она увидела, как какой-то ребенок едва избежал подобной участи.

Она прижала свою лошадь поближе к жеребцу Воррика, как бы ища защиты, напуганная суматохой и толкотней Лондона.

Ей нечего было бояться рядом с мужем. Казалось, что толпа расступилась перед знаменами Воррика с изображением сокола и от криков его людей.

– Посторонитесь! Посторонитесь! Дорогу графу и графине Хокхарст!

Потом, наконец, они приехали в резиденцию короля. Это был дворец, известный под названием Тауэр.

Построенный по проекту монаха по имени Гандал и возведенный Вильгельмом-Завоевателем, главное здание в центре называлось Вайт-Тауэр. Оно было некрасивым, потому, что возводилось, как доказательство силы норманов.