– Это ребенок, – сказала Изабелла. – Потрясение… Смерть Кэрливела… это вызвало преждевременные роды.

Вопросительно посмотрев на жену и получив ее безмолвное разрешение, Воррик осторожно поднял тело Гила с постели и, аккуратно переложив на пол, положил Джоселин на его место.

Через несколько часов Изабелла, наконец, приложила к груди своей служанки маленький сверток, который был ребенком Кэрливела – его сыном. Но сыну и отцу не суждено было встретиться в этой жизни.

ГЛАВА 37

Через три дня пришло сообщение Джильен, и, просмотрев содержание письма, Изабелла некоторое время не могла ответить. Нет, это было слишком… спрашивать у нее, это было слишком… Она и так достаточно настрадалась.

Но, даже подумав об этом, Изабелла поняла, что все равно поедет. Она должна была выполнить свой долг перед Ричардом.

С тяжелым сердцем девушка поехала в монастырь Грейф Риас. По дороге она думала о том, что жизнь продолжалась вокруг нее, хотя ей это казалось нереальным. Смерть, только смерть и ничего, кроме нее, казалось, не существовало. Ее глаза заблестели от непрошенных слез. Изабелла отчаянно пыталась не замечать голосов и смеха вокруг себя, но все же крики купцов, расхваливающих товары, невольно резали ей слух и причиняли боль. Этот шум казался ей неуважительным. Она смотрела вокруг и думала о том, что многие в эти дни приходили на рынок не для того, чтобы покупать, а для того, чтобы плюнуть на человека, который еще недавно был королем Англии. Изабелла ненавидела их так же сильно, как и Гарри Тюдора, который занял место ее любимого Ричарда. Ненавидела лорда Стейнли-Лису – новоявленного графа Дерби, который, сдернув корону Ричарда с куста боярышника, надел на голову Тюдора.

Ах, Боже, Изабелла обо всем этом узнала. Воррик не хотел, чтобы жена это знала, но она не нуждалась в его защите и не представляла, понадобится ли ей помощь мужа, как и он сам. Как Изабелла могла любить человека, который убил ее брата? А как можно ей не любить Воррика? Как ей сейчас хотелось пойти к нему, уткнуться в его плечо и разделить с ним свою опустошающую тоску, но она этого не делала и страдала в одиночестве, как и Воррик, по Ричарду, Гилу, Кэрливелу и Мэдогу, чье тело они так и не нашли. Оно осталось лежать в какой-нибудь неизвестной канаве или в болоте. Никогда Мэдог не женится на своей невесте, а она не родит его ребенка.

Слишком много смертей. Господи, почему так много близких сердцу Изабеллы людей так рано покинули этот свет? Как могло по-прежнему светить солнце, когда глаза Изабеллы погрузились во тьму; как могли продолжать цвести цветы, когда каждый день, каждый час в нос бил ужасный запах смерти, разрушения? Как могло еще биться ее сердце, когда оно совсем разбито, когда любовь, некогда опалившая его, превратилась в пепел?

Нет, она больше не будет думать о Воррике – не должна думать! Изабелла должна выбросить его из своего сердца, хотя для нее это было подобно смерти. Он убил ее брата, и хотя Гил на смертном ложе умолял сестру простить Воррика, Изабелла не могла это сделать, не могла заставить себя это сделать. Продолжать любить мужа – значит, навсегда осквернить память Гила. Она должна закрыть свое сердце для мужа, как бы ни было ей больно.

Она сделала первые шаги в этом отчуждении. Изабелла не пустила Воррика в свою комнату в Тауэре, и он не стал протестовать, но ей было больно вспоминать его опустошенное лицо и тихое достоинство, с которым он ушел. «Ах, Воррик, Воррик!»

Изабелла молча соскользнула с лошади, подошла к калитке Грейф Риас и нажала на звонок. Через несколько минут послышался звук шагов, и появилась молодая сестра. Удивленно вскинув брови, она смотрела на Изабеллу.

– Я… я пришла увидеть леди Сант-Сейвор, – сказала она. Монахиня удивилась, потом улыбнулась, смекнув, в чем дело.