«Снотворное графа…»

Снова и снова эти слова звучали в ушах Воррика, они постоянно приходили на ум, приводя его в ярость, пробуждая желание отомстить за ужасную боль, причиненную Изабелле.

«СНОТВОРНОЕ ГРАФА!»

Теперь он понял, что явилось настоящей причиной смерти Гила. Да, ноги Гила были покалечены после падения с лошади, но Воррик был уверен, что рана его не была смертельной. Он был потрясен, когда узнал о смерти брата жены, и плохо соображал, но теперь ему все стало ясно.

«Боже мой, Изабелла собственными руками убила брата! – Воррику, которого осенила эта мысль, стало плохо, как от сильного удара. – Боже мой, из-за своей доверчивости и по незнанию злобной натуры итальянца Монтекатини Изабелла помогла графу погубить Гила. Она никогда не должна узнать об этом. Никогда! Если только она узнает об этом, то будет убита окончательно. Пусть лучше Изабелла всю жизнь меня ненавидит, но я не должен ей говорить, что снотворное графа, которое она дала брату, убило его. Боже милосердный, – молился Воррик, – дай мне сил молчать, дай мужества выдержать тяжесть ее обвинения, хотя она закрыла для меня свое сердце и превратила навеки свои любовь в ненависть ко мне… Дай мне сил, Боже, я люблю ее. Люблю больше жизни. Пусть лучше будет плохо мне, чем Изабелле… дорогой Белле… моей любимой Розе Восторга».

– Ты… ты не мог бы послать ко мне Кэрливела? – спросила она его, отрывая от раздумий. Изабелла желала увидеть его веселое лицо, надеясь, что он, как всегда даст ей успокоение, которого не мог дать Воррик.

О, Боже милосердный, как он мог сказать ей? Она уже и так слишком много перенесла. Как он мог сказать ей, заставляя ее страдать еще сильнее?

– Если бы я мог, Изабелла, – Воррик говорил медленно и откровенно, – о, Боже, если бы я мог, но я… я не могу. Кэрливел… – его голос оборвался, но он снова овладел собой и продолжал, – Кэрливел… Кэрливел убит сегодня утром при Босвозе.

– Нет! О, Боже, нет!

На этот раз от боли вскрикнула не Изабелла. Это была Джоселин. Джоселин, о которой они забыли в своих страданиях. Воррику и Изабелле стало стыдно и жалко девушку, хотя они и оплакивали Кэрливела. Воррик и Изабелла любили его: он был их братом – кровным и сводным, но они не делили с ним постель, не любили его так, как может любить мужчину только женщина. А Джоселин сейчас чувствовала, как в ней шевелится ребенок Кэрливела. Как бы ни были они сейчас опечалены его смертью, у них не было той ужасной пустоты, печали и боли, которая появилась в глазах Джоселин, когда та умоляюще смотрела на Воррика. Ее взгляд молил, чтобы ей сказали, что Кэрливел жив, что смерть не забрала отца у ее, пока еще не родившегося ребенка. Но боль в янтарных глазах Воррика говорила Джоселин, что Кэрливела больше нет.

– Ах, Джоселин, – выдохнула Изабелла, забыв о своем горе. У Изабеллы и Воррика все же была надежда быть вместе – если они смогут преодолеть смерть Гила, что пролегла между ними страшной пропастью, то у Джоселин никого не было. Ей оставалось только молиться, чтобы образ веселого Кэрливела, который жил у нее в утробе, благополучно появился на свет, чтобы с ней осталась часть ее любимого.

– О, нет! – горестно воскликнула Джоселин и упала в обморок. Изабелла и Воррик склонились над безжизненным телом служанки, как бы отодвинув в сторону свои ужасные потери. Гил и Кэрливел умерли, но у них будет время оплакивать их, а Джоселин жила и сейчас очень нуждалась в них. Осматривая бездыханное тело девушки, они заметили, как между ног у нее потекла теплая жидкость, промочившая платье.

– Это ребенок, – сказала Изабелла.