Как ни манили чудеса столицы, но меня начала снедать тревога перед встречей с бабушкой, которую я совсем не помнил. В Быстринах я столько наслушался историй о том, как такой-то и такой-то встречался с моим отцом, что со страхом ждал подобных рассказов от геракцев, которые знали его уже героем. К тому времени, как мы выехали на равнину, окружавшую столицу, мне уже хотелось, чтобы дорога никогда не кончалась.

Я жадно глотал истории Рорка о Хаосе и о годах, проведенных им в караванной страже. Я заслушивался рассказами у вечерних костров. При этом я обнаружил, что многое вычитанное в книгах безнадежно устарело. Я приложил немало сил, чтобы не выглядеть харикским неучем, а теперь оказалось: все мои познания устарели.

В один прекрасный день мне пришла в голову мысль, что те же страхи и заботы тревожили моего отца, когда он в моем возрасте отправился в столицу. Мне не приходило в голову равняться с отцом, но я помнил, что столица его не прикончила. Я решил оставаться самим собой и надеяться на лучшее. А если кто вздумает обозвать меня деревенщиной – сам дурак!

Закончив ужин, я побрел к ближайшему ручью за водой для посуды. Морозный ветер щипал меня за нос и уши, так что я ссутулился от холода и не поднимал глаз от земли. В сумерках корни и булыжники делали тропинку опасной – если не для жизни, то для самолюбия, поскольку о спотыкающемся на ровном месте в лагере узнают прежде, чем я успел бы вернуться. Я благополучно добрался до ручья, набрал воды и уже повернул обратно, когда заметил у тропы женскую фигуру. Я вежливо поклонился:

– Добрый вечер, миледи…

– Кто ты такой? – прищурив голубые, как лед, глаза, спросила она.

Должно быть, я напоминал рыбу, вытащенную из воды, стоя с разинутым ртом. Меня поразил не вопрос, а тон. За властностью голоса явно скрывался страх.

Страх, в общем-то, был понятен, потому что с первого взгляда она казалась робким созданием. С виду почти ребенок, хрупкая и невысокая, с прозрачной кожей, сквозь которую только что кости не просвечивали, она выглядела фарфоровой статуэткой.

Огромные голубые глаза дополняли бы впечатление полной беззащитности – если бы не огонь, горевший в них. Ярко-рыжие волосы падали ей на плечи, окаймляя хорошенькое личико, обещавшее со временем стать по-настоящему красивым. Она, конечно, уже не была ребенком, но и назвать ее взрослой было невозможно. Она оставалась подростком, а я только что вышел из этого возраста и потому испытывал смутное сочувствие.

Я наконец закрыл рот и тут же снова открыл, чтобы ответить:

– Меня зовут Лахлан. Я из Быстрин, что в провинции Харик.

Она так замотала головой, что волосы хлестнули но бледной шее.

– Нет, не так! В моих видениях ты звался иначе.

Я поднял брови.

– В видениях? Первый раз слышу, чтобы кто-то видел меня во сне!

– В видениях, – повторила она, нахмурившись и опустив взгляд, прижала пальцы к виску, – я вижу всякое. Вижу в снах и в видениях. Тебя я видела воином – ты был старше и немного толще. Ты сражался с демонами в Хаосе.

– То, что ты видишь, – оно из прошлого или из будущего? – спросил я.

Она слабо пожала плечами, словно зеленый шерстяной плащ на ее плечах был соткан из шерсти Кроча и сковывал ее движения.

– Иногда прошлое, иногда будущее, и я не всегда могу их различить. Про тебя тоже не знаю.

Как мне ни хотелось верить, что в образе рейдера в Хаосе она видела меня, но в ее описании я не мог не узнать отца.

– Ты видела прошлое, – признался я. – Это был мой отец.

– Нет, нет. Глупости! – она метнула в меня взгляд, пронзивший насквозь.