— Хочешь что-нибудь поесть или попить? — спросил он.

— Воды, — произнесла она.

Лукас взглянул на Бетси, которая кинулась к кувшину с водой, стоявшему неподалеку.

— Если тебе что-нибудь понадобится, скажи Бетси, — объяснил он, гладя ее по щеке. — Спи, сколько хочешь. Все, что тебе нужно делать, — это поправляться.

Он опустил руку и собрался уходить, но она произнесла его имя.

— Стадо, — прошептала она. — Мой огород…

Даже сейчас она беспокоилась об этом проклятом огороде! Он подавил вспышку раздражения, чтобы успокоить ее:

— Они не прошли. Ты разогнала их, и они рассеялись до самого Бар Би.

Слабая улыбка появилась на ее бледных губах. Бетси принесла стакан воды, и он подвинулся, чтобы она могла поддерживать голову Ди, чтобы ей было легче пить. Когда Ди показала, что больше не хочет, и Бетси опустила ее голову обратно на подушку, глаза раненой начали закрываться от усталости. Лукас тихо вышел из комнаты.

Он мог располагать лишь несколькими неделями до тех пор, пока она не окрепнет и ему не придется рассказать ей о воде. Он собирался воспользоваться этой отсрочкой, чтобы укрепить связь между ними, пока это было возможно. Лукас надеялся, что, как только она поправится и сможет обходиться без Бетси, она уже не сможет обходиться без него.

Оливия любила гармонию этих послеобеденных часов и боялась разрушить ее. Луис предложил ей быть вместе при объяснении, но она отказалась. Она не хотела, чтобы он присутствовал при размолвке, которая могла возникнуть. Оливия знала, что Луис умеет постоять за себя, но ему было бы проще поладить с ее родителями позднее и в том случае, если бы не было воспоминаний о резких словах, произнесенных между ними.

Удивительно, но, похоже, не возникло никаких слухов. Онора и Беатрис сдержанно отнеслись к ее поведению в то утро, когда она узнала о ранении Луиса.

Этта и доктор Пендерграсс, очевидно, ничего не рассказали о том, как она ворвалась в комнату, где лежал Луис. Оливия почти желала, чтобы слухи распространились и ей не пришлось сообщать новость так неожиданно.

Но, похоже, другого выхода не было, и она, глубоко вздохнув, начала:

— Мама и папа, мне нужно кое-что сказать вам.

Ее мать повернулась и выжидающе посмотрела на нее, а Вилсон отложил газету.

— Я влюбилась и собираюсь выйти замуж, — продолжала она.

Их глаза округлились от удивления, потом Онора хлопнула в ладоши и вскочила.

— Это чудесно, — воскликнула она, возбужденно смеясь. — Я точно знала, что мистер Кохран сделает предложение, хотя меня удивило, что…

— Нет, мама, — прервала ее Оливия. — Это не Лукас.

Сначала их лица расплывались в улыбках, но теперь они были полны удивления.

— Не Лукас? — озадаченно нахмурив брови, сказал Вилсон. — Но он единственный, кто ухаживал за тобой, за исключением Беллами, но с ним у тебя, конечно, не может быть ничего общего. Все в городе думали, что…

— Все, кроме двоих, — мягко ответила Оливия. — Нас с Лукасом связывает дружба, но мы никогда не любили друг друга.

— Но если это не мистер Кохран, то кто же? — Онора оправилась от изумления и буквально содрогалась ют любопытства.

— Луис Фронтерас.

Их лица снова стали непонимающими. Онора опустилась в кресло.

— Кто? — растерянно спросила она. Имя было знакомым, но оно ни с кем не ассоциировалось. И оно казалось… иностранным.

— Луис Фронтерас.