Покрыв листок до половины, он вдруг застопорился, замер с поднятой рукой. А левая ладонь, тем временем, совершала плавные хватательные движения. Черт возьми, он привык, чтобы ему в руку вкладывали кисти и карандаши! Дэвид бессовестно врал мне, что не присутствует в палате… Хотя при чем тут категория совести?

Малышу не хватало цветов, и он запутался. Он был не в состоянии повторить какой-то из своих прежних шедевров.

Через несколько дней — я специально ждал, чтобы у Роби все выветрилось из памяти, — мы снова оказались в парке. Правда, с нами был и Барков, и целая пачка свежих фломастеров. Но ему я уже мог доверять. Без Владислава оставался бы риск, что малыш не вернет мне все карандаши, и наш маневр раскроется. В худшем случае, меня могли бы обыскать, тем паче, что имелось всего два кармана на пижаме и боковые карманы на кресле. Все на виду. Наверняка бы обыскали, отнесли бы добычу к Пэну, а добрый дядя крокодил наверняка бы позаботился, чтобы Питер оставшуюся жизнь смотрел на парк из окна палаты… Куколке о моей эпопее с Роби докладывать было ни к чему, я хотел, чтобы ей легче спалось. А мы с Барковым кое-что обдумывали. В отличие от Леви, он не готовил массовыx самоубийств, поэтому я мог на него положиться.

В крайнем случае, не вовремя повесится, рассуждал я.

Так что, малыш накарябал второй и третий рисунки при Баркове. Владислав стоял на шухере, пока я поливал Руди градом сказок собственного изготовления. К большому сожалению, даже для пятилетнего уровня развития художник был довольно туповат. Злободневный американский фольклор, типа Короля-льва, или Мышей-спасателей, еще кое-как помещался в его белоснежной головушке, но к новым персонажам он оказался не готов.

Он их не видел по телевизору, а стало быть, не мог и представить! Он не мог представить, что сказка может и должна летать между людьми исключительно на крыльях фантазии…

Но двух качественных картинок мы добились. Ha сей раз я, раздосадованный неудачей, поставил задачу гораздо жестче. Я приказал малышу изобразить страшное.

— Роби не будет рисовать страшное! — немедленно откликнулся он. — Роби не хочет плакать…

Черт побери! Я почувствовал, что подобрал верный ключ из огромной связки, и теперь остается быстро выбрать замочную скважину. Очень мало времени на выбор… Барков прогуливался между розовых кустов, всем видом выражая непричастность. От него за три километра несло хитростью. На месте любого сотрудника Крепости я бы подошел к нему выяснить, какого дьявола он замышляет, хочет устроить подкоп, или пожар?

Я заговорил, старательно повторяя через фразу требование нарисовать страшное, и не следя, чем заполняются пробелы. Наверное, я нес полную чушь. Я впервые, сознательно, с момента, когда Винченто продемонстрировал мне в Москве «лишние» слова на кассете, использовал последний довод. Я понятия не имел, к чему это приведет, но другого случая могло не представиться. Не мог же я спросить у Роби, что он думает о трех самоубийствах в Омске и розовой стене на Красноярском стадионе…

Он помедлил, а затем нерешительно потянулся к бумаге. Через семь минут мы имели плачущего малыша и два листка кубического сюрреализма. Или футуризма, неважно. Главное, что в цвете!

Роби мы успокоили конфетой с сюрпризом, а Барков воспрял и воткнулся в тетрадный листок носом. Но, как ни велико было его разочарование, остался жив. Итого, три рисунка. Всего три, и я их храню в надежном месте, насколько тут можно доверять тайникам.

Недели две прошли в интенсивном ритме, по утрам Томми отвозил меня в город, в педиатрический центр, там мы пытались лечить меня током.