— Мне их от Сорокина сорока на хвосте приносит, — хохотнул тот в ответ. — А с навигацией дружить надо. Ты же, Ботаник хренов, навигацию наукой считаешь, видимо, с географией путаешь, поэтому тебя и заносит куда ни попадя.

— Никуда меня не заносит, — проворчал Пётр. — Так куда мы едем?

— А едем мы на прииск «Весёлый», это немного в другой стороне. Прииск — хотя по бумагам он идёт как рудник. А находится он недалеко от Коргонских каменоломен.

— Каких-каких?

— Коргонских. Где порфир и яшму добывали.

Петро замолчал, непонимающе уставившись на меня. Я хмыкнул — с Ботаником всегда так, он в городе-то блудил, никогда не приезжал вовремя, путал улицы и маршруты, а здесь уж и подавно. Сейчас разразится бурной тирадой…

— Так это же совсем в другую сторону… — начал он, взъерошив льняные вихры и поправив на носу очки с большими диоптриями. Насупился, будто сам не видел в документах карту. Хотя видел, скорее всего, но не придал значения. — Я же материалы все по Сёйке поднял. Ещё удивился, что там руды-то лёгкие. И работают они там успешно. И мужичка этого подтянул — как раз по сёйкинской теме. А ты всё знал и слушал. Ты смеялся надо мной?

Не объяснять же дураку, что я его хоть и слушал, но не слышал? Думал. Думал про Аркашу, про Ваньку, про Аллочку… И про жизнь-заразу — такую свинью подложила с этим прииском!

— Короче, так, слушай команду. Бери мой ноутбук, перебирайся на заднее сиденье и изучай материалы, папка называется прииск «Весёлый». А я сейчас до Бийска, там поверну на Белокуриху, потом на Солонешное. А после решим, как ехать — через Каракол или через Усть-Кан.

— А зачем на заднее сиденье? — проворчал напарник недовольно. Но я остановил машину, кивнул назад:

— Давай шуруй. Там в сумке бутерброды, термос с кофе, так что будет чем рот занять, чтобы меня разговорами не отвлекать. И вот ещё что… если затошнит — кто знает, вдруг действительно мозги стряс — то говори сразу, остановлюсь. Ладно, за работу.

Но заставить замолчать моего зама по науке не так-то просто. Не забывая про бутерброды, он тем не менее умудрялся задавать вопросы, но чаще риторические, не требующие ответа. Просто комментировал документы, эмоционально, бурно, будто читал не сухие отчёты, а любовные письма.

За разговорами не заметил, как миновали Полковниково, проехали Троицкое. Тракт в очередной раз расширяли, ремонтировали, скорость на этих участках падала, и можно было неспешно полюбоваться на пригорки, покрытые прозрачными берёзовыми лесками. Золотые берёзы в рассветном солнце казались кружевными, но у меня почему-то всплыли воспоминания о Поломошном. Белые, звенящие на ветру деревья, листья сердечками, воздух жемчужный, сверкает перламутром — и вмиг всё это превращается в перекорёженные, опалённые коряги, торчащие из болота, а вокруг тёмный, беспощадный пихтач… Передёрнуло. Не к добру вспомнил. Вообще, чудом выбрались из посёлка пробного коммунизма, и вспоминать об этом перед новым заданием вовсе не стоит. Петруха что-то бубнил себе под нос, я не прислушивался, задумался.

Сверкнуло солнце. Отогнув козырёк, посмотрел на фотографию Аллочки. Здесь она была снята весной, под зонтиком, с воздушным зелёным шарфом на медных волосах. Глаза её смеялись. Помню тот день хорошо, она дразнила меня, показывала язык и вообще дурачилась, как ребёнок, а я фотографировал… Вчера она огорошила новостью — как раз перед тем, как Пётр затащил меня в «Хаус-клуб».