— О чем здесь трубить? — фыркнул Брим. — Ну избили меня как следует, да в придачу мы упустили грузовик, ради которого все и затевалось…

— Но при этом вы все-таки сделали кое-что, чтобы остановить этот корвет.

— Верно, — признал Брим с усталым смешком. — Да, кое-что я сделал. Но это мог бы сделать, наверно, кто угодно другой. Кто действительно храбрецы — так это Урсис и Барбюс: они подняли бучу, благодаря которой я смог улизнуть.

Она снова рассмеялась — замечательным грудным смехом; Брим страстно желал, чтобы этот смех не смолкал никогда.

— Вилф Брим, — объявила она, — вы совершенно невыносимы. И это все, а?

Теперь настал черед Бриму смеяться.

— Ну, — сказал он, — если припомнить хорошенько, я еще дал одному из облачников подстрелить меня.

Ее лицо вдруг посерьезнело, и она снова придвинулась к нему.

— Вот это я и имела в виду. Вы необычный человек. Вы хоть представляете себе, сколько людей носят флотскую форму, гордо называя себя «Синими Куртками», — и ни разу в жизни не слышали при этом выстрела? Вроде меня, Вилф.

— Подождите цикл, — возмутился Брим. — Выстрелы здесь ни при чем. Просто так уж вышло, что я умею неплохо водить звездолеты. А люди предпочитают стрелять в звездолеты — они большие, трудно промахнуться. — Он пожал плечами и посмотрел прямо ей в глаза. — Если бы я умел делать лучше что-то другое, меня бы, наверное, послали на ту работу.

Марго вздохнула.

— Нет, повторяю вам еще раз, вы совершенно невыносимы. — Она томно улыбнулась, и ее лицо осветилось отблесками огня в камине. — Побольше бы нам таких невыносимых людей, и мы, возможно, даже выиграем эту проклятую войну.

Им принесли еду — такую, какой Бриму, как он решил, не попробовать больше никогда. И они говорили — о звездолетах, о войне, о поэзии и о любви. И ближе к концу вечера о любви они говорили все больше. Марго удалось вытянуть из него историю всей его жизни; она слушала его, а глаза ее, казалось, смотрели куда-то далеко-далеко. Потом она рассказала ему о своем первом возлюбленном.

— Мне ужасно повезло, — говорила она. — Он мог подарить столько любви, столько нежности…

У Брима в горле застрял комок. Он знал, что будет помнить ее слова до конца своих дней — вместе с дурацкой, необъяснимой, но неодолимой ревностью. Не подумав, он взял ее за руку — и пришел в ужас, осознав, что делает. К его удивлению, она не отняла руку, но молча заглянула ему в глаза.

Он неожиданно задохнулся тропическим ароматом ее духов. Она говорила, покачивая его руку, а во взгляде ее царило замешательство.

— Я почти не знаю вас, Вилф, — нерешительно произнесла она. — Что со мной? — Она зажмурилась и покачала головой — но руки его не отпускала. Потом она, похоже, немного пришла в себя и глубоко вздохнула. — Привет, лейтенант Брим, — хрипло сказала она, открыв глаза.

— Привет, — ответил Брим. Игнорируя всех, кто находился в комнате, он взял ее вторую руку, потом плюнул на всякое благоразумие. — Я заметил, там наверху есть номера, — сказал он. — Когда людям э-э…

— Н-невтерпеж, — пробормотала она.

— Да… ну, правда…

Она вдруг засмеялась.

— Ну, правда… — повторила она. — Что за ужасные слова. Я ненавижу их, Вилф. Моя мама всегда говорила так; когда хотела отделаться от меня.