— Ну-ну, ты у меня не отвертишься! Уж если дело зашло так далеко, то выкладывай все начистоту! Не съест же тебя твой капитан. Скажи ему все сейчас, и дело с концом!

— Если бы только это не было так трудно! — вздохнул Христиан. — Мне кажется, я не решусь! Ты подождешь, чтобы я мог сказать тебе, что он ответит?

— Подожду. У нас еще полчаса до конца увольнения на берег. Я буду ждать около наших лодок.

Он зашагал по направлению к лодкам, а Христиан побежал вслед за своим хозяином и догнал его.

— Господин капитан! — начал он, но тотчас запнулся, встретив его недовольный взгляд.

— Я раз и навсегда запретил тебе звать меня так, — сказал Бернгард. — Неужели из тебя невозможно этого выбить?

Юноша смущенно наклонил голову. Действительно, после разговора с министром ему было строго запрещено называть Бернгарда капитаном, но он никак не мог отвыкнуть от этого.

— Я забыл! — извинился он. — Мне хотелось бы… мне надо было бы… поговорить с вами…

— Здесь, на берегу? Разве ты не можешь подождать, пока мы вернемся на «Фрею»?

— Можно и тогда, только Генрих ждет меня вон там, я должен сказать ему о нашем разговоре

— Ну, говори, — нетерпеливо сказал Бернгард.

Христиан глубоко вздохнул и приготовился говорить, но никак не мог начать и только смотрел на своего хозяина с такой жалобной миной, что тот обратил на нее внимание.

— Что с тобой? Ты смотришь каким-то несчастным грешником. Надеюсь, с тобой не случилось ничего плохого?

— Плохого ничего, но может случиться. То есть, Генрих говорит, что это вовсе еще не очень плохо… но… но…

Он стал заикаться, густо покраснел и опять замолчал. Бернгард внимательно смотрел на него; у него закралось подозрение, что братья чересчур перебрали на радостях, однако сразу же убедился, что юноша совершенно трезв, но сильно взволнован.

— Ну, выкладывай же, наконец, что у тебя там, — подбодрил его. — Ведь не боишься же ты меня!

— Нет, конечно, нет! — стал уверять Христиан. — Вы всегда так добры ко мне! Мне всегда было хорошо на «Фрее» и в Эдсвикене… как нигде на свете! Генрих говорит, что на наших судах другая жизнь, там служба трудная, и ему приходилось очень плохо, пока он не стал матросом. Корабельных юнг гоняют, кричат на них, а они и пикнуть не смеют. А мне, напротив, так хорошо жилось…

— Но что все это значит? — сердито крикнул Бернгард. — Причем ты без конца твердишь, что доволен своим местом, что тебе хорошо у меня?

— Да, но я не в силах больше выносить это! — вдруг с отчаянием вскрикнул юноша. — Нет, я, право, не вынесу больше этой хорошей жизни! Лучше пусть меня гоняют, пусть кричат на меня, но я должен вернуться!

Бернгард понял, в чем дело.

— Куда вернуться? — отрывисто спросил он. — В Киль?

— На флот! — воскликнул Христиан. — Все равно, где я буду, в Киле или в другом месте; под нашим флагом мы везде у себя дома. Я молчал и все старался привыкнуть, но, право, не могу постоянно находиться среди чужих, где не слышу ни одного родного слова. Прошлую зиму, когда нас занесло снегом в Эдсвикене, я чуть не умер! Я готов был бежать, куда глаза глядят! Во второй раз я этого не выдержу. Когда уедет господин лейтенант Фернштейн и уйдет «Орел» с моими земляками… пусть меня лучше тут же похоронят в Рансдале, мне будет легче! Вот до чего дошло!

Бедный юноша высказал, наконец, все, что было у него на душе.