Но друг не стал смеяться, а только проговорил вполголоса:

— Значит, вот до чего дошло!

— Да, вот до чего дошло! — подтвердил Курт с каким-то нервным смешком. — Как подумаю, что этот хвастунишка Филипп может выхватить у меня из-под носа такую милую девушку, а я сижу здесь, на «Фрее», и пальцем не шевелю, хотя бы для того, чтобы отшлепать его по обеим щекам, — то ну их к черту и гордость, и упорство! Все это вздор, когда на карту поставлено счастье. Пойду еще раз на приступ!

— Я это давно знал, только не решался затрагивать этого вопроса; ты только нагрубил бы мне. А теперь ты позволил Филиппу опередить тебя; вероятно, он уже там.

— Не побежит же он прямо с парохода свататься! — в ярости крикнул моряк. — Со своим ужасным норвежским языком, которого ни одна душа не разберет, он недалеко уйдет, а тем временем приеду я… Так едем в Дронтгейм?

— Едем, и если будет попутный ветер, то через два дня будем там.

Курт глубоко вздохнул. Было видно, как трудно далось ему это признание. Теперь, когда он высказался, к нему вернулась его прежняя самоуверенность, и он твердо сказал:

— Все-таки эта маленькая Инга любит меня немножко, я знаю, что любит, и рассчитываю на это. Итак, вперед! Пойдем вниз?

— Сейчас приду, только отдам распоряжения Олафу, — ответил Бернгард, но его глаза следили за другом, спускавшимся в каюту.

Так и он поддался охватившему его чувству!.. Не устояли его гордость и упорство, он сдался. Впервые в душе Бернгарда шевельнулась мысль об отказе от своего упрямства, но он тотчас отогнал ее от себя; для него не было возврата. Курту было легче: он уступал любимой девушке, которую к тому же обидел; попросить прощения было не трудно. Но признаться, что поступил как упрямый, капризный мальчишка, что он только хотел отомстить гнет строгого воспитания, покориться, унизиться!.. Перед Бернгардом вдруг встало строгое лицо его старого командира, а в ушах раздался его приговор: «Ты ушел от нас, оставайся же там, где ты есть, у нас для тебя больше нет места!» Что, если ему действительно скажут это? Он порывисто выпрямился и топнул ногой.

— Никогда!

19

В течение ночи погода переменилась. Ясный, теплый вечер сменился пасмурным, холодным утром; небо затянулось облаками, море покрылось туманом; дул резкий северо-западный ветер. Было еще довольно рано, когда Бернгард поднялся на палубу «Орла». Он выбрал такой ранний час нарочно, чтобы выполнить только формальность, то есть нанести визит и никого не застать. Ему посчастливилось: никто из хозяев еще не показывался; его встретил только капитан, который сообщил ему, что получил приказание плыть в Дронтгейм и что принц с гостями намерен проехать эту часть пути, славившуюся своей живописностью, в экипаже. Поездка должна была занять два дня, и они хотели выехать сразу же после завтрака. Бернгард выразил сожаление, что у него нет времени ждать — «Фрея» уже готова к отплытию, и намерена воспользоваться попутным ветром. Он попросил передать от него поклон, а, прощаясь, сказал:

— Мне нужно сказать несколько слов Гаральду Торвику. Или, может быть, он на берегу?

— Нет, он на яхте, — ответил капитан. — Но у нас случилась неприятность, даже очень большая неприятность, вчера, когда ушли офицеры с «Фетиды»…

— Что же именно? Неужели что-нибудь серьезное?

— Довольно-таки серьезное. Дошло до того, что штурман схватился за нож; тогда остальные окончательно рассвирепели и все разом накинулись на него; хорошо, что я пришел вовремя и помешал разыграться драме; опоздай я на несколько минут — и произошло бы несчастье.