— Ох, будь он проклят!

Облачившись в белый шелк, Ондайн решила лечь в постель, чтобы поскорее забыться сном. Судьба так милостива к ней! Она спаслась от смерти на виселице, а теперь вот и король собственной персоной старается помочь и защитить ее. Почему же она поддается такому настроению?

Но так уж повелось испокон веков: человек неизбежно испытывает и горечь, и сладость жизни, познает и ее боль, и восторги. Сейчас она чувствовала лишь холод шелка на теле, разящее лезвие ревности, унижение и боль, которую невозможно было выразить словами.

— Уорик Четхэм, будь ты проклят! — выкрикнула Ондайн вполголоса. Она шагала по комнате, пытаясь совладать с собой, проклинала и неистовствовала, надеясь, что вскоре устанет, , что чувства в конце концов улягутся и она, измученная, найдет утешение во сне.

Ах, эта отвратительная чертовка!

Уорик смотрел в глаза леди Анне, задумчиво улыбался ее словам и совершенно их не слышал. Букингем вложил кубок ему в руку, и он машинально его осушил.

Он разговаривал, шутил, смеялся, а внутри все разрывалось от ревности и нестерпимой боли, которую невозможно было успокоить: Ондайн — в руках короля.

Теперь он думал только о ней. Он должен овладеть ею. Нет, нельзя…

Еще один кубок, ого! За глаза этой ведьмы цвета морской волны, за ее груди сирены, за походку, за изгибы ее тела…

Полегче, полегче, полегче…

Невозможно! Уже поздно. Он повесничал, смеялся, любезничал, танцевал и пил, и ничто не помогало.

Неожиданно Уорик оставил компанию. Решительными шага ми он вышел из зала и, сцепив зубы и сжав кулаки, направился к себе. Черт побери, он не может спать еще одну ночь, как спаниель, на кушетке!

На пороге стоял Четхэм, она узнала его высокий силуэт.

Спокойно, элегантно, со всей грацией, присущей удачливому придворному обольстителю, он вошел в комнату, снял шляпу с пером и, держа ее на отлете, отвесил глубокий поклон с явной насмешкой, которая была удвоена мастерским исполнением.

Завершив поклон плавным движением, Уорик не торопясь закрыл дверь. Старые петли тоскливо заскрипели, вызвав у Ондайн приступ смертельного ужаса, хотя она успела уже приготовиться к худшему, заметив подозрительную насмешливость его поклона.

Уорик прислонился к двери, держа руки за спиной и глядя на Ондайн. Мерцали свечи. Темные углы комнаты казались таинственными от прихотливой игры пламени. Уорик молчал и только смотрел на нее; губы его изогнула дьявольская ухмылка, а во взгляде нельзя было отыскать и намека на теплоту или понимание. В пляшущем пламени свечей его глаза утеряли привычный каштановый цвет, а казались золотыми, как блестящая монета или, скорее, как глаза волка… Волка, который ночью крадучись загоняет в угол свою жертву. Прекрасный волк, безжалостный сильный ночной хищник, смертельно опасный.

В сердце Ондайн проник ужас, который тотчас перерос в сильнейший гнев. Как смеет он смотреть на нее такими глазами! И это после… после его поведения в бальном зале, где он смеялся, улыбался, танцевал с этой женщиной, обожаемой леди Анной, которая обращалась с ним так властно, что любому не составляло труда догадаться, насколько они близки. Да он просто олицетворение мужской наглости! Прийти сюда и так бесцеремонно вторгнуться на ее половину после того, как он явно увивался за этой шлюхой!

Да как он смеет!.. И все-таки она чувствовала, как что-то теплое наполняет ее тело и душу.. Да, он неотразим! Ни перо на шляпе, ни шнуровка, ни щегольской костюм не шли ни в какое сравнение с его подлинной мужественностью.

Да, она ненавидела его за то, что он так непринужденно разговаривал и смеялся с Анной, что та открыто домогалась его. Но ее ненависть исчезла бесследно в огненной буре чувств, взрывавшей самые глубокие тайники ее души.