А вот теперь вспомним, что висит на стене в доме комендантши и коменданта.

Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота.

Что нам эти три картинки, как главные вехи истории, рассказывают? Что сначала будет война, что потом возникнет тема выбора невесты, и, наконец, абсурдная, комическая расправа мышей с котом (это, конечно, сцена расправы с Пугачевым, казнь Пугачева). Это символическое описание сюжета. Более того, у Пушкина постоянно присутствуют небольшие намеки на дальнейшее его развитие. Иными словами, в каждой главе содержится некая пусть небольшая символическая схема сюжета в целом. И история с бураном в этом смысле чрезвычайно показательна. В статье Марины Цветаевой «Пушкин и Пугачев», которая кажется мне основополагающей из того, что написано о «Капитанской дочке», образ Пугачева дан именно как образ Вожатого. То есть того, «что ждет нас на каждом повороте дороги», – чтобы вывести на путь в буран, в стихию, в жизнь.

И пугачевский бунт уподобляется стихии, уподобляется бурану. Это вечная пушкинская идея. И вот в этом, собственно, смысл «Капитанской дочки». Ее надо рассматривать в паре с другим великим историософским, историческим произведением Пушкина – прежде всего с «Медным всадником». Потому что именно там тема стихии начинает преобладать. И здесь нам потребуется сделать важный экскурс в историю написания «Капитанской дочки».

«Капитанская дочка» – это как бы художественная иллюстрация к историческому повествованию «История Пугачева» (1833–1834), первому историческому сочинению Пушкина, не имевшему большого успеха.

Почему вдруг в 1830-е годы Пушкин возвращается к истории? Ведь был уже «Борис Годунов» (1825), историческая трагедия, которая по большому счету написана о ситуации 1820-х годов, о моральной легитимности царя, о народе, у которого нет собственного мнения. А вот к истории пугачевского бунта Пушкин обращается в годы 1830-е. Сначала он добывает у царя разрешение заниматься в архивах, получает это разрешение и становится фактически придворным историографом.

Кстати говоря, царь дал Пушкину довольно прозрачный намек. «Годунова» в 1826 году печатать не разрешили (разрешили в 1831-м после многократных просьб), а в 1826-м царь написал Пушкину и передал через Бенкендорфа записку: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта», – то есть переделать «Бориса Годунова» в произведение прозаическое.

Этот сигнал Николая очень умен, Николай был человек неглупый. Если он называл Пушкина «умнейшим мужем России» и если он этого умнейшего мужа России в 1826 году завербовал, фактически привлек на свою сторону, почему же он советует ему писать в это время историческую прозу?

В 1939 году Валентин Катаев говорил: «Сейчас нужен Вальтер Скотт», – а это время – самый пик репрессий, разгул сталинизма. Почему? Почему вообще писатель обращается к исторической теме?

Самый поверхностный ответ: это поиск аналогий. Но есть более веские основания для обращения к истории. Во-первых, очевидное: писать о современности по разным причинам становится нельзя. А что можно написать о России времен зрелого Николая, Николая 1835 года? Общество разгромлено. Общественная мысль стоит на месте, тупик во всех отношениях.