Свечение в жизни животных является одним из средств в борьбе за существование, но все мы были тогда далеки от этого. Биолюминесценция нас никак не касалась, а тот внутренний свет (и звук), который мы возможно и излучали, распространялся совсем в других пространствах и не имел ничего общего с «заманить», «привлечь» и «сожрать-с-потрохами». Другими словами, мы были бессветны.

    Впрочем все эти рассуждения имеют отношение только к устройству нашего быта, тогда как дух наш, кувыркаясь в придонном планктоне, постепенно склонился к печали, и мутные пространства перестали его интересовать.

    Пустынно и тоскливо начинался день на абиссальной равнине на дне Мирового Океана. Сначала из глубин и трещин уже совершенно запредельных для понимания всплывала ко дну, над ним зависая, большая квадратная светящаяся оранжевым светом рыба. От света рыбы появлялись тени, и даже самый маленький мук безболезненно вытягивался вдоль подводных хребтов на многие километры страсти. Что уж тут говорить о наших любвеобильных рыцарях?! Сэр Гавейн, к примеру, отбрасывал свою тень настолько бесстыдно, что возмутил спокойствие гигантского флюоресцирующего кракена, восстановление которого (т. е. спокойствия) обошлось нам ценою двух оруженосцев и пяти килограммов спермы.

    И откуда только брались силы?

    Теперь, по прошествии стольких лет, мне вспоминаются только рыбы, только черный песок и ил, только мутные дали и привкус крови на губах.

    Вы спросите, чем же мы там дышали? А мы там не дышали.

    [IX]

    Несколько слов о том, как был найден орех воспоминаний, через который, как через открытые двери, мы все вдруг попали в неудобное положение.

    Несмотря на клятвы и заверения, снова настала осень, и мы, измученные по преимуществу непристойными смыслами скользких от множества запятых предложений и охваченные смутными предчувствиями наступления внутренних холодов, стали избегать теней, мертвых бабочек и маленьких зеленых автомобилей, рули которых последнее время слишком уж настойчиво крутятся налево. Мы же все время старались поворачивать направо, поскольку считали (и считать продолжаем), что только там можно отыскать что-то по-настоящему стоящее, веселое и страшное. Надо ли говорить, что нам приходилось все время идти против ветра, потому что воздушные массы в этом мире перемещаются только справа налево. Наши доспехи покрывались гарью и копотью (в этом мире постоянно что-то подгорает), но души наши впитывали правосторонний свет так, что даже сэр Борс, внутренний мрак которого вначале можно было бы сравнить только с желанием никогда не просыпаться, в конце концов стал понемногу лучиться молочно-белым светом, в котором тонули женщины, дети, травы, небольшие домашние животные и ритуальные камни с высеченными на них задницами.

    На одном из таких поворотов направо, рядом со священной книжной рощей нас и ожидал орех воспоминаний.

    Сначала никто из нас и предполагать не стал, что это орех. Ведь у орехов нет ни ног, ни рук, чтобы совершать движения, кого-то обнимать или к чему-то стремиться. Но это был особенный орех своими формами ничем не отличающийся от обычного человека в белом плаще и розовой шляпе с фазаньим пером. Сами мы ни за что не догадались бы, что этот человек - орех, но он сразу же во всем признался сэру Тристраму и рассказал нам, что окружен скорлупой, которую если расколоть, то обнаружится ядро, состоящее сплошь из никому не принадлежащих воспоминаний. Он рассказал нам, что, кроме всего прочего, его ядро содержит воспоминания о входе в прекрасную деревню Улус-Вегас, где не бывает ни ветра, ни дождей; где люди питаются слегка подрумяненным на закате воздухом, а светящиеся птицы пишут в ночном небе слова покоя и воли. Сэр Ланселот Озерный и туметский Алтан-хан сразу же захотели туда попасть (Алтан-хан всегда был неравнодушен к светящимся птицам, а обуреваемый гигиеническими соображениями сэр Ланселот надеялся, что там ему никогда не придется больше кушать) и предприняли попытку расколоть орех.