Александр Иванович не захотел связываться с финансами Российской империи, отказался от поста президента Берг-коллегии. Да и вообще Румянцев не желал быть статистом, чтобы его взяли в правительство Российской империи только из-за фамилии, якобы в противовес заправлявшим там немцам.

Потом, когда уже Румянцев отказался от предложенных постов, он сильно по этому поводу переживал. Всё дело в том, что Александр Иванович не на такой исход рассчитывал, отказываясь — он несколько просчитался, предполагая, что за ним будут бегать, упрашивать, умолять.

Уж больно удобной фигурой казался Александр Иванович Румянцев. И вот Норов — его спаситель, о чём сам гвардеец и не догадывался.

— Ваше превосходительство, получил ваше письмо и по случаю прибыл в ваше распоряжение! — чётко, строго по-армейски представлялся Александр Лукич Норов.

Румянцев смотрел на этого юношу и удивлялся. Рука его даже потянулась к пухлому подбородку. Ну никак не увязывались те дела, которые сделал уже Норов, или которые ему приписывают, с тем, как этот парень выглядел.

Да, это был черноволосый, внушительного роста и физически развитый молодой человек, причем настолько, что сложно было его по стати с кем-либо сравнить. А Румянцев за свою уже немалую жизнь немало повидал людей, в том числе и славных воинов под началом Петра Великого.

Но всё это меркло с тем, какие глаза были у гвардейского секунд-майора. Это были глаза умудрённого долгой жизнью старика: глубокие, наполненные смыслом и пониманием. Наверное, не каждый приметит именно этот взгляд, но уже поживший человек в меньшей степени будет смотреть на то, насколько чернявы волосы у парня или как по-богатому он одет. А вот в глаза… в глаза не преминет посмотреть. Ибо это — зеркало души.

*  * *

Я смотрел на уже пожилого человека, внешнюю оболочку старика, и видел ещё и азарт. Этот человек явно соскучился по государственной службе — да и не службе, а деятельности. Он рвался в бой, он всеми силами хотел показать свою профессиональную пригодность.

И в этом стремлении могла таиться и ошибка. Ведь можно так рьяно взяться за дело, что и позабыть о том, что необходимо искать гибкие, наиболее сложные пути.

То, что сейчас напрашивается, — это давление силой на башкир. Войск в регионе скопилось предостаточно, чтобы начать полноценную войну. Причём момент выбран такой, что русская сила готова к противостоянию, в то время, как башкиры ещё не консолидировались.

Казалось бы, бери да бей — вмиг разобьёшь. Да так ли…

— Что же вы стоите, господин секунд-майор? Как говорят в народе: в ногах правды нет! — после некоторой паузы, когда мы изучали друг друга, сказал Александр Иванович Румянцев.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я и присел на краешек стула.

Кабинет Румянцева был обставлен так, что в какой-то момент я даже забыл, что нахожусь в Самаре, а словно очутился в Петербурге. Крайняя стеснённость пространства в Уфе заставляла меня предполагать, что такая же ситуация будет и в Самаре. Впрочем, здесь тоже всё было стеснено, так как в городе и в его округе сейчас находилось сразу пять полков. Ожидалось прибытие ещё и донских казаков. На подхвате, недалеко от башкирских земель, или даже на их окраинах, уже формировали свои отряды калмыки.

Если бы не данное мной слово, если бы не доверительные отношения с Алкалином… Даже у меня в голове сейчас бушует страсть — желание быстро и одним ударом покорить башкир.

— Александр Лукич? Я ведь могу к вам обращаться по имени-отчеству? И того же самого жду от вас. Думаю, что в этих землях мы могли бы в общении обходиться без формальностей, — говорил Румянцев и удивлял меня своими словами.

Да ещё и письмо это с несмелыми словами. Что же это? Какую же я роль сыграл в его судьбе, что он некоторым образом передо мной заискивает?

— Александр Иванович, позволите ли вы сразу перейти к делу? — спросил я, более желая умыться и на целый день закрыться в своей комнате, отсыпаться и отъедаться.