- Завидую я тебе, Хотенко, - как-то признался ему Никита. - Я тебя на пять лет старше, а далее Галича раз всего выезжал. Ты же весь мир повидал!

- Э, паря, мир-то велик! Всего, чаю, человеку за жизнь не повидать, - отвечал Хотен. - А что до меня - так хошь, возьму тебя с собой?

- А не врёшь? - загорелся Никита.

- С чего бы врать? Ты в городском полку, а нам, купцам, оружные люди нужны - мало ли кто в дороге встретится. Да и торговать последнее время стало легко - слышал, небось, какую леготу учинил нам князь Роман?

Никита покивал головой. Последнее время только и было разговоров и споров о новом ряде, даденном Романом Мстиславичем купцам и ремесленному люду. Отныне снимались лишние пошлины с купчишек, боярам запрещалось брать большие резы, и долг давался не на год, как прежде, а на три. Облегчилась жизнь и мастеровых - сбросил Роман с их шеи боярское ярмо. Иные уж и не чаяли, когда с боярами расплатиться, - а тут самого боярина нету, и весь - долг, что ты имел, тебе прощается. Тем же, кто по-прежнему был в кабале, разрешалось сперва товар распродать, а уж после отдавать долги и не нести золотое узорочье, кузнь, ткани и сапоги на боярский двор. Народ воспрял, а бояре зло ворчали в кулаки. Но вслух роптать боялись - памятна была публичная казнь.

Последнее время зачастил молодой купец Хотен на подворье кончанского старосты Угоряя. Крепко сдружились они с Никитой, старшим сыном старосты. Сметливому Никите любо было с бывалым и удачливым купцом, которого даже увечье не огорчало, - говорил он, что одним глазом видит он земное, а другим, выбитым, чует чужие помыслы и завсегда может отличить правду от лжи. Как бы то ни было, а в доме старосты Хотен свою выгоду учуял сразу - Меланья.

Одинокой жила дочь старосты. Уж все братья её были женаты, уж старостовы внуки и внучки подрастали, а она сидела в девках. Уходила было в монастырь, но воротилась, не сдружившись с ключницей. Хитрая баба доносила игуменье на всех послушниц без разбора, и когда случилось ей проболтаться и о Меланье, та, не долго думая, обругала её чёрными словами прямо у порога храма, а после того как за брань посадила её игуменья на хлеб и воду, поклонилась сёстрам, последний раз перекрестилась на соборные купола и вернулась в мир. С той поры жила у родителей в дому. Староста Угоряй дочери не любил. «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», - говаривал он и подбивал мать заставить дочь опять уйти в монастырь и не позорить его семьи.

Может, и сладилось бы у старосты, кабы не Хотен. Ещё когда промывала ему кровавую рану на месте выбитого стрелой глаза, полюбилась Меланья молодому купцу, и, едва оправившись от болезни, зачастил он на порог старостовой избы.

Быстро смекнул Угоряй, откуда ветер дует. Купца велел привечать, Меланью начал сызнова наряжать и нарочно старался оставить их с Хотеном наедине.

Всё чаще заводил Хотен разговоры о будущем.

- Вот схожу в Византию, а после и сватов зашлю, - говаривал он Никите, сидя с ним за чарой мёда. - Сперва-то мне путь лежит в Ганзею, а оттудова через Краков и Владимир-Волынский вниз по Днестру в Русское море и до Царьграда. Ворочусь я оттуда богатым человеком, дорогих привезу подарков Меланье Угоряевне.

Никиши Тудорыча, боярина Зеремея и старого Константина Серославича. Никому не хотелось умереть, как они.

Все боялись, что, раз почуяв кровь, Роман больше не остановится. Но князь, казнив зачинщиков, успокоился и занялся другими делами.

Перво-наперво, конечно, были половцы.