Стоя у выхода из шахты, я показал Камину, где он должен поставить вьючных животных с заработанной нами платой и как далеко отвести солдат, прежде чем получит своего сына. Повелитель Кнута сверлил меня полным ненависти и презрения взглядом.

– Как хладнокровно вы, падальщики, распоряжаетесь жизнью беззащитного мальчика.

На мгновение я прямо-таки остолбенел от ярости. Слова, просившиеся на язык, вскипели в моей глотке и тут же умерли, ибо я понимал всю их бесполезность. Наконец я промолвил:

– Только одно скажу я тебе, о Повелитель Кнута, и ничего больше. Твоя плата за то, что мы сделали, – это не плата, а грабеж. Не подумай, что я придираюсь: мы сами запросили столько, сколько сможем унести, уходя от погони, если вдруг ты решишь вернуть свои денежки назад. Не надеюсь, что мои слова тебя в чем-то убедят, говорю это просто так, для твоего сведения: Барнар и я всегда будем считать, что ты и вся твоя родня в неоплатном долгу перед нами. А теперь давай поскорее избавим друг друга от взаимного присутствия, ибо, по правде говоря, меня от одного твоего вида тошнит.

Камин бесстрастно повернулся к нам спиной, потом вдруг остановился, словно что-то вспомнил, и, не оглядываясь, сделал презрительный жест в сторону Чарнала, точно велел ему убираться прочь. Маг подпрыгнул на месте, щелкнул каблуками в воздухе, а потом отвесил своему бывшему тюремщику торжественный поклон. Повелитель Кнута вышел на солнце – закатные лучи уже залили все вокруг пурпуром и золотом, – а мы трое, словно с того света, наблюдали из пещеры за тем, как, повинуясь его жестам, солдаты сворачивают лагерь и уходят.

Чарнал повернулся к нам.

– Я до сих пор не верю, что вы это сделали. И никогда не верил, что вам это удастся, разве только в моменты возбуждения, граничащего с безумием.

– В последнее время на нашу долю выпало изрядное количество возбуждения, граничащего с безумием, – ответил Барнар. – Мы тебе все расскажем по дороге к Шормутским Воротам.

Чарнал, улыбаясь, кивнул.

– Шормутские Ворота – это как раз то, что нужно. – Тут он повернулся к мальчику, словно впервые его заметил, и хотел было шагнуть к нему, но я его удержал.

– Лучше не надо, друг. Он в сильном шоке, как ты легко можешь вообразить.

Лицо мага омрачилось. Он серьезно покачал головой.

– Я думал об этом, когда представлял себе, что, может быть, вы его все-таки найдете. О том, что от него останется в психическом смысле после пребывания в таком плену. – Мы все трое уставились на мальчика, который, сидя в вагонетке, смотрел на нас темными испуганными глазами.

– Ну, что от него осталось, то мы и принесли, – прокомментировал Барнар. Ответ опечалил мага. Я был поражен, хотя великодушие волшебника никогда не вызывало у меня сомнений, – увидев в его глазах готовые пролиться слезы. Он выпрямился, прокашлялся, вздохнул и промокнул глаза краем рукава.

– Помню, однажды, – начал он, – меня посетило особенно отчетливое понимание сути натуры мальчика. В тот момент он как раз сидел и неохотно занимался каллиграфией верхнеархаического языка, переписывая раздобытое мною недавно заклинание. Он неоднократно говорил мне, что, имея на руках копию заклинания и представляя, как его читать, вполне доволен.