И вот так, наблюдая за тем, как он, сгорбившись, копирует ненавистные закорючки и хмурится на свою собственную руку, я вдруг подумал: «Он до самоотверженности эгоистичен в своем честолюбии». А теперь, бедняжка, он и впрямь отвержен от самого себя.

Я стиснул плечо Чарнала.

– Не надо так переживать. Разум мальчика не пострадал, просто под давлением пережитого он временно как бы отстранен от происходящего.

Солнце зашло. Пока мы глядели из пасти Темного Пути на людей и животных, которые скорее плыли, чем шли в подернутой золотом лазури, нам казалось, что перед нами обрамленное камнем окно в необъятный океан света. Постепенно в их бесшумной толкотне начал проглядывать смысл: всадники исчезли, вместо них появились стреноженные животные, которые остановились у самого входа в пещеру. Трое из них были оседланы, к седельным лукам приторочены комплекты оружия, остальные несли только седельные мешки, порядком тяжелые, если судить по тому, как напряглись ноги животных.

Я кивнул Барнару. Он поднял мальчика из вагонетки, разрезал стягивавшие его веревки и поставил его между нами на пороге Темного Пути. Камин уже карабкался вверх по склону. Мы расступились и подтолкнули мальчика вперед.

Он сделал нерешительный шаг и поежился, точно хотел спрятаться от свежего воздуха, как будто его пронизывали вредные испарения.

– Отец, – произнес он при виде человека, который, раскинув руки, спешил к нему; голос его был до неестественности тонок, интонация неопределенно колебалась. – Я был с боншадой, отец. Я принадлежал ей. Я вдыхал воду и растворенный в ней черный дым.

Камин поравнялся с сыном и обхватил его за плечи. Как ни странно, взгляд мальчика был прикован не к нему, а к лунному диску, только что возникшему из-за горного хребта прямо напротив окровавленного участка горизонта, где совсем недавно умирало солнце. Отец, напуганный необъяснимым поведением сына, поспешил стиснуть его в объятиях.

Однако Повелитель Кнута отпрянул, едва успев обхватить мальчика руками. Тот стоял не шелохнувшись, но все его тело внезапно переменилось, выросло. Торс раздался вширь вдвое против прежнего, зато потерял целый дюйм в длину. Глаза стали больше, губы утонули в кучерявых зарослях рыжеватой бороды.

Камин неверными ногами сделал шаг назад; его расположившиеся в долине солдаты нерешительно потянулись за мечами, увидев, как Гильдмирт вытащит кинжал из ножен, болтавшихся на поясе Уимфорта, и распорол не дававшую ему вздохнуть тесную куртку мальчика снизу доверху. Затем он завел руку за спину и сделал два косых надреза на ткани, покрывавшей его плечи. После этого Пират перевел взгляд своих сливовых глаз на Камина, доброжелательно улыбнулся и сообщил:

– Не бойся. Я не причиню вреда никому из вас.

Камин ринулся на него, и солдаты подались за своим предводителем. Но Гильдмирт поднял правую руку, и они застыли на месте, даже лошади под ними, казалось, превратились в камень. Меч Камина, который тот, вырвав из ножен, как раз заносил для удара, выпал из окоченевших пальцев. Барнар и я двинулись к приготовленному для нас каравану и сделали Чарналу знак следовать за нами. Мы помогли чародею сесть в седло и забрались на своих лошадей сами.

Гильдмирт приблизился к Камину, на окостеневшем лице которого жили только глаза. Зато они горели прямо-таки испепеляющей ненавистью, казалось, еще мгновение, и он одним только взглядом расцарапает мерзкую физиономию, внезапно занявшую место дорогого ему лица.

– Я искренне сочувствую тебе, Повелитель Кнута. – Бешенство Камина утонуло в кровавых озерах его печальных глаз. – Твой сын и в самом деле был спасен, более того, он проделал половину пути назад.