— Я отбросил сомнения, — продолжал Фейдо, — поскольку один Жакобер имеет эту печать, и он поставил ее на той самой части бумаги, как мы условились между собой.

— Это слишком замысловато! — сказал король.

— Таким образом, — продолжал де Марвиль, — я не мог ошибиться, потому что, допустив даже, что преступники могли подделать почерк агента и похитили его печать, надо было еще знать именно то место на бумаге, где она должна была находиться.

— Это вы сами придумали, месье де Марвиль?

— Да, государь.

— Искренне вас поздравляю: это очень умно и весьма искусно.

Фейдо поклонился с выражением нескрываемого удовольствия.

— Теперь, когда мы убедились, что это письмо от Жакобера, — продолжал Людовик XV, — прочтите его, месье де Марвиль.

Фейдо начал читать:

— «Монсеньор,

меня захватили, я скоро умру, но счастливый случай позволяет мне вам написать.

Если я умру, убитый разбойниками, захватившими меня, по крайней мере, эта смерть доставит вам драгоценные сведения, и я до последнего моего вздоха буду полезен полиции государства.

Если я не ошибаюсь в своих расчетах, хотя я лишен света, я в заточении уже две недели. Где я? В подземелье, но какое это подземелье, я этого не знаю. В Париже я или в деревне? Огромны эти подземелья, или меня водили взад и вперед в продолжение десяти часов только для того, чтобы заставить подумать, будто эти лабиринты так велики, не могу сказать. Я могу сказать только, что не увижу свободы никогда! Но жизнь моя уже принесена в жертву, и я буду выносить тяжесть моего положения до последней минуты.

Вот, монсеньор, что случилось со мной. Вы не забыли, что 31 января я дал слово выдать Петушиного Рыцаря в тот же вечер. Я встретился в трактире на площади Мобер с Исааком и Зеленой Головой, которые собирались представить меня Петушиному Рыцарю для вступления в его шайку. В восемь часов мы договорились сойтись в назначенном месте. Действительно, в восемь часов мы вышли из трактира, перешли площадь к дому на углу улицы Галанд. Дверь закрылась за нами, но едва я сделал три шага, как меня сбили с ног, скрутили, заткнули рот, прежде чем я успел сделать хоть малейшее движение или вскрикнуть. Мне завязали глаза и четыре сильные руки потащили меня. В первую минуту, когда прошло удивление, я подумал, что мне расставили засаду, узнав, кто я. Если так, я погиб, погиб безвозвратно и должен был вытерпеть любые муки. Потом вдруг в голове моей промелькнула другая мысль. Возможно, это испытание, одно из тех, которые приняты в различных сектах. Эта мысль возвратила мне спокойствие, а оно было мне необходимо для того, чтобы поддерживать борьбу, которая, очевидно, готова была начаться. Не будучи в состоянии ни двигаться, ни видеть, ни слышать, я чувствовал, что меня быстро несут. Это продолжалось долго. Вдруг я услышал пение петуха вдали, потом на это пение ответило другое, более близкое. Люди, которые несли меня, вдруг остановились. Беспрестанное кудахтанье раздавалось со всех сторон. Вдруг меня отпустили, и ноги мои увязли в скользкой грязи. Я сделал усилие, чтобы не упасть, и устоял. Сильный запах ударил мне в нос. Кудахтанье, к которому примешивалось пение петуха, не прекращалось. Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, кляп изо рта был вынут. Яркий свет ослепил меня. Я с минуту не мог ничего рассмотреть, потом осмотрелся вокруг и изумился. Я думал, что меня принесли в какое-нибудь глубокое подземелье или катакомбы: я ожидал увидеть перед собой скелеты или грозные призраки… вместо того я находился среди огромного птичьего двора. Высокая деревянная решетка для плюща ограждала огромную площадь. Напротив меня на толстых столбах находился большой курятник с насестами и гнездами. Лестница вела в этот курятник. Пол птичьего двора был устлан толстым слоем соломы.