— Доказательством может служить участь мадам де Сен-Сюльпи, — сказала Кинон.

— О, это ужасно! — вскричала Сале.

— Разве это правда? — спросила Госсен.

— Конечно, — отвечал де Берни, — я сам видел, как умирала эта бедняжка. Я принял ее последний вздох, и, хотя я тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я, как сейчас, слышу проклятия жертвы графа.

— Де Шароле убил ее?

— Для собственного удовольствия.

— Как это произошло?

— Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпи было платье из индийской кисеи. Граф де Шароле взял подсвечник и поджег это платье, чтобы доставить себе удовольствие видеть, как сгорит женщина.

— Негодяй! — вскричали одновременно Комарго, Сале и Госсен.

— Это истинная правда! — сказала Кинон.

— И она сгорела?

— Да! Меня позвали к ней, когда она умирала, — сказал аббат.

— И такие преступления совершает принц крови! — возмутилась Дюмениль.

— Потомок великого Конде, — прибавила Кинон, — брата герцога Бурбона!

— В ту самую ночь, когда граф совершил варварский поступок, — сказал Ришелье, — его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом стояла его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто так и не узнал, кто опозорил графа.

— А кого граф обвинял? — спросила Софи.

— Никого. Он не знал, кто его поставил в столь унизительное положение.

— Однако он дешево отделался: только принял после происшествия ванну, — сказал аббат де Берни.

— Из крови? — спросила Кинон.

— Как из крови? — ужаснулась Дюмениль.

— Конечно. Это обычное дело для графа.

— Он принимает ванны из крови?

— Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

— Де Шароле принимает ванны из крови?

— Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из крови быков.

— Говорят и худшее, — заметил Таванн.

— И, может быть, не напрасно, — прибавил Ришелье.

— Что же говорят? — спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся вокруг, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

— Говорят, что эти ванны, которые он принимает в последнюю пятницу каждого месяца, состоят на три четверти из бычьей крови и на четверть — из человеческой.

Все присутствующие вздрогнули от ужаса и отвращения.

— Говорят также, — сказал маркиз, — что эта человеческая кровь — кровь ребенка.

— Какой ужас! — вскричала Сале.

— И граф совершает подобную гнусность для улучшения своего здоровья! — возмутилась Дюмениль.

— Он надеется помолодеть, — сказал герцог Ришелье.

— Если бы король это знал!

— Но он пока не знает, никто не осмеливается ему рассказать.

— Довольно, не будем об этом, — сказала Госсен с выражением глубокого отвращения.

— Скажите мне, месье де Таванн, почему вы решили, что ваш друг, Петушиный Рыцарь, враг графа де Шароле?

— Почему… не знаю, — отвечал виконт, — но это легко доказать. В прошедшем году каждый раз, когда граф позволял себе проделать что-то гадкое — стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, мучить женщин, которых любит, — на дверях его особняка ночью появлялась афиша с такими простыми словами: «Шароле подлец», и подпись: «Петушиный Рыцарь».