|
По-моему, в этом и кроется великий секрет. Она умела растворяться в тяжелом роке, и извивалась при этом как змея. Когда она начинала двигаться на танцплощадке, почти все тогда останавливались и начинали смотреть. А надо мной, конечно, смеялись – сначала. Потом замечали все же, что перед ними два танцора. Странная вещь, эти танцы, они похожи на еду или секс – ты просто что-то делаешь и при этом можешь забыть о своих мозгах. Все твое тело, где-то глубоко внутри, думает за тебя, особенно в тяжелом роке. А тяжелый рок – лучшее, что могло произойти с музыкой. Когда мы с Мирной по-настоящему расходились, где-нибудь на танцульках для подростков в Сансет Стрип, наши тела сливались. Ощущение это не чисто сексуальное, но частично былои это, казалось, что наши тела действительно в сексе, а тебе об этом даже думатьне нужно.
Как только мы начинали танцевать, я всегда проводил эксперимент, изображая «испуганного цыпленка». Я знаю, что теперь это уже старомодный стиль, но я все-таки выбирал именно его, и все вокруг смеялись, глядя на мой колышущийся и подпрыгивающий живот. Затем я всегда повторял это ближе к концу песни, но никто уже не смеялся. Улыбки были, но не смех, потому что к тому времени все уже могли убедиться, насколько я на самом деле грациозен, несмотря на комплекцию. Ничей цыпленок не был напуган так, как мой, и я всегда начинал размахивать локтями и сгибать колени, чтобы их проверить. И несмотря на чисто животные движения Мирны, люди смотрели также и на меня. Это единственное, чего мне не хватает после Мирны. Сегодня мне не очень-то хотелось забираться так далеко от своего участка, поэтому я мысленно выбрал терияки из говядины и направился в Джи-таун, японский район. У японцев есть коммерческий район возле Первой и Второй улицами между Лос-Анджелес-стрит и Сентрал-авеню. Там много колоритных магазинов и ресторанчиков, а также деловые здания. Там же расположены их банки, через которые прокручивается куча денег. Когда я вошел в «Куколку гейшу» на Первой улице, обычная в часы ленча толкотня уже заканчивалась, а мама-сан семенила по заведению маленькими изящными шажками, словно ей все еще двадцать, а не шестьдесят пять. Она носила шелковую юбку с разрезом и выглядела очень неплохо для своего возраста. Я подшучивал при ней над японцами, носящими китайскую одежду, а она всегда смеялась и отвечала: «А в Токио делай больсе китайский весей, цем во всем Китай. И луцсе, куда луцсе». Заведение было роскошное и полутемное, много бамбука, бисерные занавеси, высячие фонарики. – Бампа-сан, где ты прятался? – спросила она, когда я прошен за занавеску. – Привет, мамочка, – сказал я, приподнимая ее в воздух и чмокая в щечки. Весит она всего лишь фунтов девяносто и выглядит очень хрупкой, но когда я однажды не проделал этот ритуал, она едва не свихнулась. Она его ждала, а все посетители просто балдели, глядя на мое представление. Его ждали и повара, и все хорошенькие официантки, и даже хозяйка Суми в огненно-оранжевом кимоно. Обычно я держу маму-сан в воздухе минуту или около того, прижимаю к себе немного и сыплю шуточками, пока все в ресторанчике не начинают хихикать, особенно сама мама-сан, потом опускаю ее на пол, а она громко говорит для всех, кто ее слышит, какой «сильный наса Бампа». Руки у меня сильные, хотя ноги уже не те, но она совсем легонькая, как бумажная кукла. Она всегда говорила "насаБампа", и я всегда воспринимал это в том смысле, что я тоже принадлежу Джи-тауну, и мне это нравилось. Буддисты весьма неравнодушны к Лос-Анджелесским полицейским, потому что им иногда кажется, что в мире не осталось никого, кто мог бы по-настоящему оценить дисциплину, чистоту и упорный труд. Я видел однажды, как дорожный инспектор, который без колебаний выписал бы штраф калеке-прокаженному, спокойно дал уехать нарушившему правила японцу, потому что японцы практически не увеличивают преступность в городе, хотя и приобрели известность скверных водителей. |
