Круц Сеговиа сидел в кафетерии, заполняя свой журнал. Я подошел и встал сзади. Круц был настолько худ, что даже в форме казался маленьким мальчиком, делающим уроки. Его лицо осталось почти таким же, каким я-его помню по академии, и если не считать поседевших волос, он почти не изменился. Роста в нем было едва пять футов восемь дюймов, и сидящий он казался совсем маленьким.

– Que paso, compadre, – сказал я, потому что он всегда говорил, как хотел бы, чтобы я был католиком и мог бы стать крестным отцом его семерых детей. Впрочем, его детишки и так считали меня своим крестным отцом, и он звал меня compadre.

– Orale, panzon, – сказал он, словно пачуко, и это относилось ко мне. Он великолепно говорил по-испански, мог также на нем читать и писать, что среди мексиканцев редкость. Его английский тоже был хорош, но чувствовался акцент уроженца Эль-Пасо в Техасе, от которого он так и не смог до конца избавиться.

– Где ты весь день пропадал? – спросил я, бросая в автомат десятицентовик и ставя перед Круцом новую чашку кофе, без сливок и с двойным сахаром.

– Ну и сукин ты сын, – отозвался он. – Я, видите ли, где-то пропадал. Это тебя весь день разыскивали через коммутатор! Ты что, не знаешь, что маленькая дурацкая коробочка в твоей машине называется радио, и от тебя ждут, что ты будешь откликаться на вызовы и даже иногда выполнять то, что тебе поручат?

– Chale, chale. Хватит строить из себя сержанта, – сказал я. – Дай хоть немного расслабиться. Я так часто прыгал туда и обратно из этой черно-белой машины, что ничего не слышал.

– Ты так на всю жизнь останешься пешим участковым, – сказал он, покачивая головой. – Не умеешь пользоваться своим радио, и если бы твой лучший друг не был сержантом, твою толстую задницу давно бы уже поджарили.

– Угу, но друг-то у меня есть, – ухмыльнулся я, тыкая его пальцем в плечо. Круц ругнулся.

– Серьезно, Бампер, – продолжил он, опуская глаза, и ему вовсе не нужно было произносить это слово «серьезно», потому что он всегда делал так, когда он говорил серьезно. – Серьезно, шеф просил меня попросить тебя, чтобы ты обращал чуть побольше внимания на радио. Он слышал, как многие молодые жалуются, что им вечно приходится выезжать на вызовы в твой округ, потому что ты слишком много расхаживаешь и не откликаешься на вызовы.

– Вот чертовы бездельники, – вспылил я, – да они и представления не имеют, о чем болтают. Видел я этих современных новобранцев, как они раскатывают по улицам, строят глазки каждой смазливой девице и боятся надеть фуражку, чтобы не повредить прическу. Зараза, да я сам видел, как один молоденький такой сопляк сидел в патрульной машине и что-то прыскал себе на волосы! Клянусь тебе, Круц, большинство из этих молодых котов не отличит своей задницы от подгоревшего печенья.

– Знаю, Бампер, – сочувственно кивнул Круц. – Да и шеф знает, что целый отряд молодняка не сделает и половины той полицейской работы, с которой справляетесь вы, ветераны. Именно поэтому никто и не предъявляет тебе претензий. Но все-таки, hombre, ты хоть иногда должен отвечать на вызовы, а не разгуливать по участку.

– Знаю, – ответил я, глядя на свой кофе.

– Просто оставайся подольше на приеме.

– Ладно, ладно, macho. Заимел huevos de oro.

Закончив давить на мою любимую мозоль, Круц улыбнулся. Он был единственный, кто вообще придирался ко мне или указывал, что мне следует делать. Когда кому-либо в голову приходили подобные идеи, они говорили на эту тему с Круцем, и если тот решал, что мне следует узнать мнение того человека обо мне, доводил дело до конца.