Опершись, словно старец на палку, на длинную рукоять боевого топора, он сердито глянул на лежавшие пред нами земли.

— Этот город проклят! Проклятый город, осажденный проклятой армией. Господи, помоги нам!

Я что-то пробормотал в знак согласия. Однако смысл последних слов Сигурда стал понятен мне только после того, как я перевел взгляд на реку.

— Господи, спаси нас!

В том месте, где река подходила к стенам, через нее был переброшен каменный мост, откуда обычно начинались вражьи вылазки, от которых нас должна была защитить наша башня. Ворота открылись, и под аркой раздался топот копыт. Не успели наши стражи пошелохнуться, как из ворот выехала колонна турецких всадников, сразу пустившихся в галоп. За плечами у воинов висели луки, однако турки не воспользовались ими, а решительно направили лошадей в нашу сторону.

— Лучники! — завопил норманнский сержант. — Лучники! По византину за каждого спешенного всадника!

Оружия у нас хватало, ведь кроме собственного мы располагали еще и оружием, извлеченным из могил, однако внезапное появление турок посеяло в наших рядах смятение и панику. Кое-кто укрылся в оскверненных могилах или за могильными плитами в неглубокой канаве, вырытой под фундамент башни; кое-кто, отказавшись даже от мысли об обороне, припустил к вершине холма. Сигурд схватил один из трофейных круглых щитов и понесся навстречу противнику, размахивая огромным топором. Он уже забыл о былом сраме, и из глотки его вырвался боевой клич.

Однако поучаствовать в сражении ему так и не пришлось. Провансальская конница поскакала навстречу туркам, надеясь пустить в ход копья. Но исмаилиты и не думали вступать в бой, они обстреляли франков из луков и тут же повернули к городским стенам. Один из франков схватился за живот, пронзенный стрелой, все же остальные вышли из этой переделки целыми и невредимыми. Это был всего лишь укол, комариный укус, но мы страдали от подобных укусов едва ли не ежедневно.

Внезапное отступление турок окрылило наших конников, и они понеслись к реке подобно охотникам, преследующим добычу. На месте остался один Сигурд, который, опустив топор, что-то кричал им вслед, пытаясь предупредить об опасности подобных действий. Провансальцы нипочем не стали бы слушать английского наемника, состоящего на службе у греков, тем более когда враг был почти у них в руках. И потому нам оставалось лишь наблюдать за происходящим. Подъехав к мосту, турецкие конники в очередной раз продемонстрировали свой знаменитый на всю Азию прием: на полном скаку опустили поводья, повернулись назад в седле, снарядили луки и вновь обстреляли преследователей. При выполнении этого маневра они не меняли ни направления, ни скорости движения. Через мгновение все они исчезли за городскими воротами.

Я горестно покачал головой. Всю зиму наши наездники пытались выучиться этому трюку, нещадно гоняя перед стенами Антиохии несчастных лошадей, пока те не начинали хромать, а руки всадников — кровоточить. Никому так и не удалось овладеть этим приемом. Турки же демонстрировали его отнюдь не ради того, чтобы потешить свое самолюбие. Я видел, что несколько их выстрелов достигли цели, и провансальским воинам пришлось остановить лошадей.

Только теперь они заметили, как близко подъехали к стенам города. На укреплениях появилась сотня турецких лучников, и воздух наполнился стрелами. Кони заржали и поднялись на дыбы, всадники отчаянно пытались развернуть испуганных животных. Я видел, как упали наземь две истекавшие кровью лошади. Одному из наездников удалось соскочить с седла и отбежать назад, но второй оказался придавлен к земле своим скакуном. В следующий миг этого несчастного пронзило сразу несколько стрел. Его товарищ оказался удачливее: одна стрела скользнула по его островерхому шлему, другая угодила в поножи, а третья попала в плечо, но не сбила с ног.

Едва лишь бедолага оказался вне пределов их досягаемости, стоявшие на стенах турки опустили луки и стали громко восхвалять своего Бога и насмехаться над нашей беспомощностью.