Большая комната, где жили солдаты взвода управления, чем-то отличалась от обычной казармы. Андрей не мог сразу сообразить, чем именно.

Возможно, такое впечатление создавали постели: одеяла сложены вчетверо и не закрывают полностью простыней; концы простыней завернуты так, что кажется, будто это белые пододеяльники; на некоторых кроватях кроме больших набитых сеном солдатских подушек улеглись маленькие вышитые подушечки. Над кроватями висят нарисованные жирным карандашом портреты Зои Космодемьянской, Лизы Чайкиной, Людмилы Павличенко, Валентины Гризодубовой, Полины Осипенко… А возможно, не свойственный солдатской казарме уют придает покрытый скатеркой стол, за которым сидят несколько девушек, занятых далеко не военными делами.

— Как жизнь молодая? — спросил Грищук. — А где комсомольское начальство?

— Дежурит.

— Привел пополнение, — он указал на Андрея. — Новый офицер нашей части лейтенант Земляченко.

Со всех сторон на Андрея смотрели глаза; в вечернем освещении комнаты все они были одинаковы — темные глубокие глаза незнакомых девушек в солдатской форме.

— Здравствуйте, товарищи! — негромко сказал Земляченко.

— Здравия желаем, товарищ лейтенант! — прозвучало в ответ.

— Садитесь! Занимайтесь своим делом, — разрешил Грищук.

— Проходите, товарищ лейтенант, — пригласила одна из девушек, придвинув Земляченко табурет.

Андрей обошел табурет и сел на длинную скамейку, стоявшую вдоль стола.

На какое-то время стало тихо. Девушки с откровенным любопытством рассматривали нового офицера. Хоронясь от их взглядов, Земляченко наклонил голову и смотрел не на солдат, а на работу, которой они занимались. Одна из девушек обвязывала кружевом платочек, в ее руках снова замелькал костяной крючок, а белый клубочек раз за разом подпрыгивал, когда вязальщица подтягивала к себе нитку. Рядом девушка с ефрейторскими нашивками на погонах делила лист белой бумаги на клетки, готовясь перерисовать с газеты, которая лежала перед ней, портрет Героя Советского Союза.

Сидя на краю кровати, девушка в большой, свисавшей с плеч гимнастерке штопала носок, напялив его на солдатскую алюминиевую кружку. Нитки ложились одна возле другой туго, как струны. Русые кудряшки спадали ей на глаза, и она, откидывая их, встряхивала головой. Перед той, что пригласила Андрея сесть, лежала раскрытая книга. Появление офицеров перебило ее чтение, и она то бросала взгляд на начальство, то опять тянулась глазами к страницам книги.

И только одна девушка у тумбочки, над которой низко свисал фонарь, чистила разобранную винтовку.

«Ну и солдаты!» — горько подумал Андрей, наблюдая, как искусно штопает носок его соседка. Чтобы как-нибудь начать разговор, он протянул руку к книге:

— Что читаете?

— Да так, одна повесть, — сдержанно ответила девушка.

Андрей бросил взгляд на твердую обложку. На ней виднелся полустертый цветной рисунок: размахивая саблями, французы в красных мундирах и высоких медвежьих шапках наполеоновской гвардии окружили стройного русского гусара. Он сидит верхом на лошади и лихо рубится с врагами. Выведенное полукругом название книги стерлось. Титульную и первые страницы «зачитали». Андрей знал, что на семнадцатой или тридцать третьей странице внизу можно найти название произведения. Перелистал страницы с потертыми серыми уголками и прочел: «Смелая жизнь».

— Интересная?

— Очень! — откликнулось несколько голосов.

— О чем?

— О войне. О Надежде Дуровой.

Надежда Дурова! Где-то он слышал эту фамилию. Но где? Многозначительно протянул:

— А-а…

— Читали?

— Старое издание.