Моховцев тихо сказал:

— Чайка, Незвидская, помогите ей. Пусть идет отдыхать.

Девушки повели подругу в казарму. Андрей пошел вслед за ними.

В казарме было пусто, многие постели разбросаны. На столе лежала развернутая книга.

Кровать Койнаш была застелена, и девушка тяжело опустилась на одеяло.

Но вот она будто опомнилась, вздохнула и, уткнувшись лицом в руки, тихо заплакала.

Земляченко, который остановился в дверях казармы, стало жутко.

Зина и Незвидская сидели возле Койнаш и гладили ее по плечам, словно маленькую.

Они не говорили ей ничего, не утешали. Сами переживали такое и знали: ничто не поможет, пока не пройдет шок и подруга не выплачется.

Андрей подошел ближе.

Зина подняла голову и словно впервые в жизни увидела его. Взгляд девушки был холодным, даже враждебным. Лейтенант понял, что его появление некстати, что сейчас он здесь лишний. Ничего не сказав, он повернулся и вышел…

Глава третья

1

Лето было в разгаре. Очень короткими стали ночи. Не успевало как следует стемнеть, а небо начинало сереть, наполняться далеким светом нового дня.

То ли в результате потерь во время «звездного» налета или по каким-то другим причинам, но немцы угомонились. Радио ежедневно приносило вести об освобождении белорусских городов и сел, о неудержимом продвижении советских войск, а здесь, в юго-западном углу гигантского фронта, опять наступило затишье. Так прошла неделя, вторая.

На оперативной карте батальонного поста короткие синие черточки вражеских маршрутов Андрей прокладывает только над линией фронта. В большинстве это самолеты-разведчики: длинношеий «юнкерс» или «Фокке-190», которого солдаты назвали «рамой». Они торопливо пролетали над передовой, фотографировали наши позиции, пытались рассмотреть дислокацию частей, передвижение войск.

Чаще всего вражеские летчики возвращались ни с чем. Немецкие дешифровщики до боли в глазах всматривались в фотоснимки, доставленные разведчиками, но ничего интересного для себя не могли заметить. Не больше везло и штабистам разведотдела «Люфтваффе»: им приходилось довольствоваться весьма однообразными рапортами своих воздушных шпионов. На переднем крае, казалось, не было никаких изменений.

Немецкие и румынские генералы нервничали: возможные планы советского командования, оставаясь неразгаданными, пугали их. И хоть не терпелось штабистам «Люфтваффе» проникнуть в глубину советских позиций, увидеть, что делается на железнодорожных и автомобильных коммуникациях, которые тянулись из глубокого тыла, однако в их памяти еще жила неудачная попытка «звездного» налета.

Затишье не уменьшало боевой настороженности наблюдательных постов. Но все же люди почувствовали облегчение.

Моховцев, который в тяжелые дни не любил беседовать в оперативной комнате, теперь дружески шутит с телефонистками. Он садится то возле одной, то рядом с другой, расспрашивает о службе, о семье.

Дольше, чем возле других, задерживается командир у столика Марии Горицвет. Она уже не работает парикмахером, а ходит дежурить на батальонный пост. Эта чернявая, вызывающе красивая девушка охотно слушает Моховцева, звонко смеется, гордо вскидывая кудрявую голову. Ей приятно внимание командира, да еще проявленное на людях.

У Моховцева по штату должен быть ординарец, чтобы стирать белье, подшивать чистые подворотнички, выполнять мелкие бытовые поручения. Такой солдат есть у замполита Смолярова, есть у начальника штаба старшего лейтенанта Капустина.

У Смолярова — маленькая остроносая девчушка с Полесья, которая боится винтовки и никак не может усвоить схему телефонного аппарата; у начальника штаба — дочка азовского рыбака, которая на голову выше старшего лейтенанта и шире в плечах.