Выписав несколько цитат, Смоляров положил ручку, отодвинул журналы и задумался. Из головы не выходила мысль о печальном происшествии с американским самолетом. «Почему это случилось? Почему не распознали самолет? Что это — ошибка из-за незнания силуэтов или следствие ослабленной дисциплины и бдительности?» Он прикидывал так и этак, но ответа пока не находил. Телефонный разговор с Лавриком и Давыдовой тоже ничего не дал.

После двенадцати ночи Смоляров позвонил дежурному по части и спросил, не приехал ли командир.

— Нет, — доложил тот.

— Сообщите, когда будет.

— Есть сообщить, товарищ капитан.

Примерно через час, как только «козел» Моховцева въехал во двор, у Смолярова зазвонил телефон. Не успел замполит положить трубку на место, как телефон зазвонил опять. Моховцев был немногословен.

— Зайди ко мне, — тяжело кинул он в трубку.

…Сохраняя внешнее спокойствие, комбат рассказывал о разговоре в штабе командующего.

— Что же будем делать? — спросил Смоляров, когда капитан закончил.

— Первым долгом, кто там дежурил и ошибся…

— Это уже знаем. Ефрейтор Зинаида Чайка…

— Чайка? — вырвалось у Моховцева. Он некоторое время помолчал. Замкнутое выражение лица, плотно сжатые полные губы прятали чувства, которые всколыхнулись в душе командира.

— Ну, вот, — наконец проговорил он.

— Что «вот»? — не понял Смоляров.

— Вот до чего любовь доводит… Лейтенант у нее в голове, а не служба… Позор на весь фронт! Не сумела отличить свой самолет от вражеского.

— Ну не свой, положим, а союзный, — мягко поправил его Смоляров.

— От этого не легче! — насупился Моховцев. — Сейчас весь Наркомат иностранных дел, наверное, на ногах. Представляешь, каким тоном сказали мне в штабе: «Сами понимаете, что это не простое чепе, потому что дело касается союзников. Будет теперь воплей в западной прессе! Противники нашей антигитлеровской коалиции только и ждут повода. Вот вы им и дали карты в руки. Нужно, — говорят, — побыстрее разобраться во всем этом и наказать виновных…» Ясно?

— Да, ясно… — вздохнул Смоляров. — А интересно было бы знать, как оказался этот бомбардировщик в секторе Давыдовой?

— Как оказался? Очевидно, потерял ориентировку, — откликнулся Моховцев.

— Среди бела дня?

— Под вечер. Да и облачность… Впрочем, — махнул рукой комбат, — нам до этого нет дела!

— Потерял ориентировку, — будто разговаривая с самим собой, продолжал Смоляров. — На «боингах» не мальчишки летают. Это во-первых. Во-вторых, эти машины имеют неплохое навигационное оборудование. Да и воздушные трассы их челночных перелетов проходят значительно севернее…

— Можно подумать, что ты не замполит в части ВНОС, а инспектор авиационного штаба по авариям, — вскипел Моховцев. Раздражение, которое в нем копилось с той минуты, когда его вызвали в Бухарест, казалось, нашло себе выход. — Во-первых, во-вторых, в-третьих… Какое к черту нам дело, почему американский пилот заблудился. Нам отвечать за то, что наш наблюдатель не сумел распознать самолет, принял союзника за врага… Ясно?

— Так что же ты думаешь делать? — спокойно спросил Смоляров.

— Чайку придется арестовать… — упавшим голосом промолвил комбат.