Тропка, переплетенная гладкими корнями, побежала на залитый солнцем пригорок, выводя к густому терновнику и крайнему дому. На завалинке грелся на солнышке дед с окладистой седой бородой и морщинистым, продубленым лицом, выстукивая тонкой палочкой по левой ноге. Из-под кустистых бровей посверкивали внимательные глаза.

– Здравствуйте, дедушка, – Анька взяла переговоры на себя.

– Ась? – старик оттопырил ухо сухонькой ладонью.

– Доброе утро!

– Ась?

Анька растерянно отступила.

– Ты глухой чтоли, дед? – вспылил Шестаков.

– Ась?

–Хуясь!

– Ты чего лаешься, нехристь? – старик неожиданно проворно замахнулся сучковатой клюкой.

– А ты чего театру развел?

– Присматривался, – хитро прищурившись, сообщил ушлый дедок. – Глаза слепые, вот поближе и подпускал, наши, думаю, али же нет?

– Смотря кто тебе наши, – буркнул Степан.

– Партизаны вы, – беззубо улыбнулся старик.

– Так заметно? – спросил Зотов.

– Из лесу вышли, а немцы с полицаями дорогами двигают, кодлами душ по полста, в чащу нос не суют. И баба вооруженная при вас. Знать партизаны.

– Наблюдательный ты, отец, – восхитился Зотов. – Раз такое дело, не подскажешь, где Антонину Лазереву найти?

– Отчего же не подскажу, дале идите, с левой стороны изба будет новая, шифером крытая, на все село такая одна, не промажете, то сельсовет. От него третий дом. Там Антонина живет.

– Спасибо, отец, – Зотов вышел со двора. Село словно вымерло, ни души, даже собаки не тявкали, только ветер перебирал верхушки огромных тополей и плакучих берез. Шестаков зыркал по сторонам, видимо опасаясь появления коровьего мстителя и бывшего дружбана Фролки Гурикова с претензиями и топором. За темными окнами изб угадывалось движение, колыхались занавески, мелькали белые лица. Они шли по колеистой, ухабистой улице, чувствуя на себе пристальные, колючие взгляды. За спиной, подождав, как они удалятся, скрипели калитки и появлялись усталые, обесцвеченные, поникшие люди: бабы, детишки и старики, жители брянских деревень сурового, военного времени. Зотов поежился, чувствуя себя экспонатом музея. Люди смотрели, и в глазах их стояли страх, боль и молчаливый, выстраданный укор. А еще теплилась спрятанная надежда. И от этой молчаливой надежды становилось хуже всего. Зотов шел, подняв голову и выпрямив спину, чтобы измученные женщины и голодные дети видели: здесь, в оккупации, под кнутами и пулями фашистских зверей, советский человек идет открыто, ничего не боясь, кроме собственной совести.  Эта вера была единственным, что он мог им сейчас дать.

Сельсовет он увидел издалека и, отсчитав третий дом, вошел в приоткрытую калитку, не обращая внимания на остервенело бросившуюся под ноги мелкую собачонку. Анька пошла следом, Шестаков с Карпиным остались приглядывать. Зотов постучал в дверь негромко, но уверенно. В избе скрипнули петли, послышались шаги, лязгнул засов, и на пороге возникла высокая, полная женщина, с мокрыми руками и вышитым полотенцем через плечо. С рябоватого лица внимательно глядели серые глаза в оборке мелких морщин.

– Здравствуйте, вы Антонина Лазарева? – вполголоса спросил Зотов.

– Ну я, – женщина смотрела без особого страха.

– Мы из партизанского отряда «За Родину».

Взгляд Антонины скользнул по гостям, задержавшись на оружии и снаряжении.

– Проходите, – хозяйка посторонилась, пропуская в сени, огляделась по улице и плотно притворила дверь. В избе было чисто, обстановка скудная: деревянная кровать, обшарпанный стол, пара стульев и лавок, огромная, беленая печь. На темной, бревенчатой стене виселифотографии. В тазу отмокал закоптившийся чугунок.